Роджер Желязны. Девять принцев Амбера
---------------------------------------------------------------
Роджер Желязны. Девять принцев Амбера
Книга первая. Хроники Амбера
перевод М. Гилинского
Spellcheck: Андрей Варлашкин
Spellcheck: a_d_v
Spellcheck: M.o.j
---------------------------------------------------------------
После целой вечности ожидания, кажется, что-то стало проясняться.
Я попытался пошевелить пальцами ног, и мне это удалось. Я лежал,
распластавшись, в больничной постели. Обе мои ноги были в гипсе, но все-таки
это были мои ноги.
Я изо всех сил зажмурился, потом открыл глаза -- и так три раза.
Комната постепенно перестала вращаться передо мной и вокруг меня.
Но где это, черт побери, я находился?
Постепенно туман, застилавший мой мозг, начал рассеиваться, и я кое-что
припомнил. Я вспомнил долгие темные ночи, санитарок и уколы. Каждый раз, как
только я начинал приходить в сознание, меня тут же кололи из шприца какой-то
гадостью. Так это все и было. Да. Именно так. Но сейчас я чувствовал себя
вполне прилично. По крайней мере, наполовину. И им придется прекратить их
лечение.
Придется ли?
Может быть, и нет, внезапно пришло мне на ум.
Естественный скептицизм относительно чистоты человеческих намерений
прочно укоренился в моем мозгу. Да меня просто перекололи наркотиками,
внезапно сообразил я. По моим ощущениям, никакой особой причины и
необходимости в этом не было и не могло быть, но уж если они начали, то с
какой стати им останавливаться именно сейчас? Ведь наверняка за это им было
заплачено. Значит, действуй хладнокровно и сделай вид, что ты еще в дурмане,
подсказал мой внутренний голос -- моя вторая половина, самая худшая, но и
более мудрая.
Я последовал его совету.
Санитарка осторожно заглянула в палату примерно десятью минутами позже,
и, конечно, я все еще храпел. Дверь тихо закрылась. К этому времени я
восстановил кое-что из того, что произошло.
Я смутно припоминал, что побывал в каком-то происшествии. Что произошло
потом -- было как в тумане, ну, а о том, что было до этого, я вообще не имел
ни малейшего представления. Но сперва меня отвезли в обычный госпиталь, а
потом перевели сюда, это я помнил. Почему? Этого я не знал.
Одако ноги мои были в полном порядке, это я чувствовал. По крайней
мере, ходить я мог вполне, хотя и не помнил точно, сколько времени прошло с
тех пор, как я их сломал, а то, что у меня было два перелома -- это я
помнил. Голова у меня несколько кружилась, но вскоре это прошло и я
поднялся, держась за железный прут изголовья кровати, и сделал свой первый
шаг.
Полный порядок -- ноги меня держали. Итак, теоретически, я был вполне
способен уйти отсюда.
Я вновь добрался до кровати, улегся поудобнее и стал думать. Меня
зазнобило, на теле выступил пот. Во рту отчетливо чувствовался вкус сладкого
пудинга. В здании пахло гнилью.
Да, я попал в автомобильное происшествие, да еще какое...
Затем открылась дверь, впустив в комнату струю сильного электрического
света из коридора, и сквозь щели век я увидел сестру со шприцем в руках. Она
подошла к постели -- широкобедрая бабища, темноволосая и с толстыми руками.
Как только она приблизилась, я сел.
-- Добрый вечер, -- сказал я.
-- Добрый вечер, -- ответила она.
-- Когда я выписываюсь отсюда?
-- Это надо узнать у доктора.
-- Узнайте, -- сказал я.
-- Пожалуйста, закатайте рукав.
-- Нет, благодарю вас.
-- Но мне надо сделать вам укол.
-- Нет, не надо. Мне он не нужен.
-- Боюсь, что доктору виднее.
-- Вот и пригласите его сюда, и пусть он сам это скажет. А тем временем
я не позволю делать себе никаких уколов.
-- И все же боюсь, что тут ничего нельзя сделать. У меня точные
сведения.
-- Они были и у Эйхмана, а поглядите, что с ним сделали, -- и я
медленно покачал головой.
-- Ах, вот как. Учтите, что мне придется доложить об этом... этом...
-- Обязательно доложите и, кстати, во время своего доклада не забудьте
сказать, что я решил выписаться отсюда завтра утром.
-- Это невозможно. Вы не можете даже стоять на ногах, а что касается
внутренних повреждений и кровоизлияний...
-- Посмотрим, -- сказал я. -- Спокойной ночи.
Она исчезла из комнаты, не удосужившись ответить. Я вновь улегся
поудобней и задумался.
Похоже было, что я нахожусь в частной клинике, а это означало, что
кто-то должен был оплачивать счет, причем немалый. Но кто? Кого я знал? Я не
мог вспомнить ни одного своего родственника или друга. Что из этого
следовало? Что меня упрятали сюда враги? Я стал думать дальше. Ничего. И
никого, кто мог бы поместить меня сюда.
Мой автомобиль упал с небольшого утеса, прямо в озеро, внезапно
вспомнил я. И это было все, что я помнил. Я... Я весь напрягся и меня вновь
прошиб пот. Я не знал, КТО Я ТАКОЙ.
И чтобы хоть чем-нибудь занять себя, я уселся на постели и принялся
разбинтовывать повязки. Под ними все вроде было в порядке, да к тому же меня
не оставляло чувство, что я все делаю правильно. Я сломал гипс на правой
ноге, используя как рычаг железный прут, который выломал в изголовье
кровати. У меня внезапно возникло такое чувство, что мне надо убраться
отсюда как можно скорее, и что мне обязательно надо сделать что-то очень
важное. Я несколько раз согнул и разогнул правую ногу. Полный порядок. Я
разбил гипс на левой ноге, поднялся и пошел к стенному шкафу.
Моей одежды там не было. Затем я услышал шаги. Я вернулся на кровать и
как можно более тщательно накрыл себя бинтами и разломанным гипсом. Дверь
снова открылась. Затем комната ярко осветилась и у самого входа, у
выключателя, я увидел здоровенного детину в белом халате.
-- Мне сказали, что вы тут грубо отказываетесь подчиняться нашей
санитарке, -- сказал он, и здесь уж было не притвориться, что я сплю. -- Как
это понять?
-- Не знаю, -- ответил я. -- Как?
Это его обеспокоило на секунду-другую, затем, нахмурившись, он
продолжал:
-- Сейчас время вашего вечернего укола.
-- Вы врач?
-- Нет, но мне велено сделать вам укол, а для этого у меня хватит
специальной медицинской подготовки.
-- А я отказываюсь от укола и имею на это полное юридическое право. В
конце концов, какое вам дело?
-- Я сделаю вам укол, -- он приблизился ко мне с левой стороны кровати.
В руке его появился шприц, который до этого он тщательно скрывал.
Это был очень некрасивый, грязный удар дюйма на 4 ниже пояса, если я не
ошибаюсь, после которого он очнулся перед кроватью на коленях.
-- ... ..., -- сказал он спустя некоторое время.
-- Еще раз подойдете ко мне, -- сказал я, -- и пеняйте на себя.
-- Ничего, мы умеем обращаться и с такими пациентами, -- с трудом
выдавил он из себя.
Тогда я понял, что наступило время действовать.
-- Где моя одежда? -- спросил я.
-- ... ..., -- повторил он.
-- В таком случае мне придется позаимствовать вашу. Дайте ее сюда.
Его ругань в третий раз уже начала утомлять меня, так что пришлось
накинуть на него простыню и оглушить железным прутом по голове. Примерно
через две минуты я был одет во все белое -- цвет Моби Дика и ванильного
мороженого. Какое уродство! Я запихал его в стенной шкаф и выглянул через
зарешеченное окно. Я увидел старую луну с молодым месяцем на руках, качающую
его над верхушками тополей. Трава серебрилась и переливалась тонким светом.
Ночь слабо спорила с солнцем. Ничто не подсказывало мне, где именно я
находился. Комната моя, тем не менее, находилась на третьем этаже здания, и
слева от меня, внизу, освещенный квадрат окна говорил о том, что на первом
этаже тоже кто-то не спал.
Так что я вышел из комнаты и осмотрел коридор. Слева он заканчивался
глухой стеной с зарешеченным окном, и по обе стороны располагались четыре
двери, две на каждой. Скорее всего эти двери вели в такие же палаты, как и
моя. Я подошел к окну, но не увидел ничего нового: те же деревья, та же
земля, та же ночь. Я повернулся и направился в другую сторону. Двери, двери,
двери -- без единой полоски света под ними, и единственный звук -- шлепанье
моих ног, да и то только потому, что позаимствованная обувь оказалась
слишком велика.
Часы моего вышибалы показывали 5 часов 44 минуты. Металлический прут я
заткнул за пояс под белым халатом, и он очень неудобно бил меня во время
ходьбы по бедру. На потолке коридора примерно через каждые 20 футов горела
лампа дневного света. Добравшись до первого этажа, я свернул направо и пошел
по коридору, высматривая дверь с выбивающейся из-под нее полоской света.
Дверь эта оказалась самой последней по коридору, и я был так невежлив, что
вошел в нее не постучавшись.
За большим полированным столом, наклонившись над одним из ящиков, сидел
человек в роскошном халате. На палату эта комната чтото не походила.
Он поднял голову, и глаза его загорелись, а губы раздвинулись на
секунду, как будто он хотел закричать, но удержался, увидев выражение на
моем лице. Он быстро встал. Я закрыл за собой дверь, подошел ближе и сказал:
-- С добрым утром. Боюсь, у вас будут крупные неприятности.
Люди, по-видимому, никогда не излечатся от любопытства по поводу
неприятностей, потому что те 3 секунды, которые потребовались мне, чтобы
пересечь комнату, он спросил:
-- Что вы хотите этим сказать?
-- Я хочу сказать, что собираюсь подать на вас в суд за то, что вы
держали меня взаперти, а также за издевательство и незаконное употребление
наркотиков. В настоящий момент у меня как раз начался тот период, когда мне
необходом укол морфия, а поэтому я за себя не отвечаю и могу начать
бросаться на людей и ...
-- Убирайтесь отсюда, -- выпрямился он.
Я увидел на его столе пачку сигарет. Закурив, я сказал:
-- А теперь сядьте и заткнитесь. Нам надо кое-что обсудить.
Сесть он сел, но не заткнулся.
-- Вы нарушаете сразу несколько правил.
-- Вот пусть суд и разберется в том, кто что нарушает. А теперь мне
нужна одежда и личные вещи. Я выписываюсь.
-- Вы не в том состоянии...
-- Вас не спросили. Гоните мои вещи, или я действительно обращусь в
суд.
Он потянулся к кнопке звонка на столе, но я откинул его руку в сторону,
повторив:
-- Мои вещи. А это вам следовало сделать раньше, когда я только вошел.
Сейчас слишком поздно.
-- Мистер Кори, вы были очень тяжелым па...
Кори? Я перебил его:
-- Сам я сюда не ложился, но будьте уверены, выписаться отсюда я
выпишусь. И причем сейчас. Так что вы не задерживайте меня.
-- Совершенно очевидно, что вы сейчас находитесь не в том состоянии,
чтобы оставить стены этой клиники. Я не могу допустить этого. Сейчас я
вызову санитара, чтобы он помог вам добраться обратно в палату и уложил бы
вас в постель.
-- Не советую. В противном случае вы на себе испытаете, в каком я
сейчас состоянии. А теперь ответьте мне на несколько вопросов. Во-первых,
кто поместил меня сюда и кто платит за всю эту роскошь?
-- Ну, хорошо, -- он вздохнул и его маленькие усики печально опустились
долу. Он открыл ящик стола, сунул туда руку, и я насторожился.
Мне удалось выбить пистолет еще до того, как он отпустил
предохранитель. Очень изящный Кольт .32. Подобрав пистолет с крышки стола, я
сам снял его с предохранителя и направил в сторону доктора.
-- Отвечайте. По-видимому, вы считаете, что я опасен. Вы можете
оказаться правы.
Он слабо улыбнулся и тоже закурил -- явный просчет с его стороны, если
он желал выглядеть уверенным. Руки у него здорово тряслись.
-- Ну ладно, Кори. Если это вас успокоит, то поместила вас сюда ваша
сестра.
-- ??? -- подумал я.
-- Какая сестра?
-- Эвелина.
И это имя мне ничего не говорило.
-- Странно, я не видел Эвелину много лет, -- сказал я. -- Она даже не
знала, что я живу в этих местах.
-- И тем не менее... -- он пожал плечами.
-- А где она живет сейчас? Я хотел бы навестить ее, -- сказал я.
-- У меня нет при себе ее адреса.
-- В таком случае узнайте его.
Он поднялся, подошел к полке с картотекой, прочитал все , что было там
написано.
Миссис Эвелина Флаумель...
Адрес в Нью-Йорке тоже был мне незнаком, но я его запомнил. Судя по
карточке, меня звали Карл Кори. Прекрасно. Чем больше данных, тем лучше.
Я засунул пистолет за пояс, рядом с прутом, естественно, поставив его
вновь на предохранитель.
-- Ну, ладно. Где моя одежда и сколько вы мне заплатите?
-- Вся ваша одежда пропала при катастрофе, и я все же должен сообщить
вам, что у вас были переломы обоих ног, причем на левой ноге было два
перелома. Честно говоря, я просто не понимаю, как вы можете стоять. Прошло
всего две недели...
-- Я всегда поправляюсь быстро. А теперь поговорим о деньгах.
-- Каких деньгах?
-- Которые вы заплатите мне без суда за незаконное содержание в
клинике, злоупотребление наркотиками и так далее.
-- Не будьте смешным.
-- Кто из нас смешон? Я согласен на тысячу долларов наличными, только
сейчас.
-- Я не намерен даже обсуждать этот вопрос.
-- А я все-таки советую вам подумать, ведь что там ни говори, посудите
сами, что будут говорить о вашей клинике, если только я не промолчу. А я ,
вне всякого сомнения, обращусь в медицинское общество, газеты ...
-- Шантаж, и я на него не поддамся.
-- Заплатите вы мне сейчас или потом, после решения суда, мне все
равно. Но если вы заплатите сейчас, это обойдется значительно дешевле.
Если он согласится, то тогда я буду твердо знать, что все мои догадки
были верны и вся эта история достаточно грязна.
Он уставился на меня и молчал довольно долго.
-- У меня нет при себе тысячи, -- в конце концов сказал он.
-- В таком случае назовите цифру сами, -- предложил я.
После еще одной паузы он выдавил из себя:
-- Это вымогательство.
-- Ну, какие между нами могут быть счеты. Валяйте. Сколько?
-- В моем сейфе есть долларов пятьсот.
-- Доставайте.
Тщательно осмотрев свой маленький стенной сейф, он сообщил мне, что там
всего лишь 430 долларов, а так как мне не хотелось оставлять отпечатков
пальцев, пришлось поверить ему на слово. Я забрал купюры и засунул их во
внутренний карман.
-- Где у вас тут ближайшая компания такси?
Он назвал место, и я проверил по телефонному справочнику, заодно
уточнив, где я нахожусь.
Я заставил его набрать номер и вызвать мне такси, во-первых, потому,
что не хотел показать ему, в каком состоянии моя память. Одна из повязок,
которые я так тщательно удалил, была вокруг моей головы.
Когда он вызвал мне машину, я услышал и название клиники.
Частный госпиталь в Гринвуде.
Я затушил сигарету, вытащил из пачки другую и снял со своих ног
примерно двухсотфунтовую тяжесть, сев в удобное коричневое кресло рядом с
книжным шкафом.
-- Подождем здесь, и вы проводите меня до выхода, -- сказал я.
От него я больше так и не услышал ни слова.
Было часов восемь утра, когда шофер такси высадил меня на каком-то углу
ближайшего города. Я расплатился и минут двадцать шел пешком. Затем я зашел
в закусочную, устроился за столиком и заказал себе сок, пару яиц, тост,
бекон и три чашки кофе. Бекон был слишком жирный.
Понаслаждавшись завтраком примерно час, я вышел из закусочной, дошел до
магазина одежды и прождал там до девяти тридцати -- времени открытия.
Я купил себе пару брюк, три рубашки спортивного кроя, нижнее белье и
ботинки. Я также выбрал себе носовой платок, бумажник и расческу.
Затем я разыскал Гринвудскую автобусную станцию и купил себе билет до
Нью-Йорка. Никто не попытался меня остановить. Никто, вроде бы, за мной не
следил.
Сидя у окна, глядя на осенний пейзаж с быстро мчащимися по небу
облачками, я попытался собрать воедино все, что знал о себе и о том, что со
мной произошло.
Я был помещен в Гринвуд как Карл Кори моей сестрой Эвелиной Флаумель.
Это произошло после автомобильной катастрофы, примерно двумя неделями
раньше, при которой у меня были переломаны ноги, чего я сейчас не
чувствовал. Я не помнил никакой сестры Эвелины. Персонал Гринвуда, очевидно,
получил инструкции держать меня в постели и в беспомощном состоянии, по
крайней мере, доктор был явно испуган, когда я пригрозил ему судом. Ну, что
ж. Значит, кто-то по какой-то причине боялся меня. Так и придется себя
держать.
Я вновь стал вспоминать о том, как произошла автомобильная катастрофа,
и додумался до того, что у меня разболелась голова. И все же происшествие
это отнюдь не было простой случайностью.
Я был в этом твердо убежден, хотя и не знал, почему. Ну, что ж, я
выясню и это, и тогда кому-то не поздоровится. Очень, очень не поздоровится.
Ненависть, сильная ненависть горячей волной обдала мне грудь. Кто бы ни
пытался повредить мне, использовать меня, знал, на что он шел, и делал это
на свой страх и риск, так что теперь ему не на что будет жаловаться, кто бы
он ни был. Я почувствовал в себе сильное желание убить, уничтожить этого
человека, и я внезапно понял, что эти ощущения не в новинку мне, и что в
прошлой жизни своей я именно так и поступал. И причем не один раз.
Я уставился в окно, глядя на мертвые опадающие листья.
Добравшись до Нью-Йорка, я первым делом отправился в парикмахерскую
побриться и подстричься, затем отправился в туалетную комнату и переодел
рубашку -- терпеть не могу, когда шею щекочут срезанные волосы. Пистолет
Кольт .32, принадлежавший неизвестному индивиду в Гринвуде, лежал в правом
кармане моей куртки. Правда, если бы Гринвуд или моя сестра обратились в
полицию с просьбой разыскать меня, да еще что-нибудь при этом приврали, то
незаконное ношение оружия вряд ли сослужило бы мне пользу, но я все же
решил, что так спокойнее. Сначала меня все же надо было найти, и я не знал,
как будут разворачиваться события. Я быстро перекусил в ближайшем кафе,
потом в течении часа ездил на метро и автобусах, соскакивая на самых
неожиданных станциях, затем взял такси и назвал адрес Эвелины, якобы моей
сестры, которая смогла бы освежить мою память. Проезжая по улицам города до
Вестчестера, я обдумал план дальнейших действий и свое поведение при
встрече.
И когда в ответ на мой стук дверь старинного большого дома отворилась
практически сразу, я уже знал, что буду говорить.
Я все тщательно обдумал, еще когда шел по извилистой аллее-под'езду к
дому -- мимо дубов-великанов и ярких осин, а ветер холодил мою только что
подстриженную шею под поднятым воротником куртки. Запах тоника от моих волос
смешивался с густым запахом плюща, обвивавшего стены этого старого
кирпичного здания. Ничего не было мне знакомо и вряд ли я когда-либо был
здесь раньше. Я постучал, и мне ответило эхо.
Затем я засунул руки в карманы и стал ждать.
Когда дверь отворилась, я улыбнулся и кивнул плоскогрудой служанке с
большим количеством родинок на лице и пуэрториканским акцентом.
-- Да? -- сказала она.
-- Я бы хотел повидать миссис Эвелину Флаумель.
-- Как прикажете доложить?
-- Ее брат Карл.
-- О, входите, пожалуйста, -- сказала она мне.
Я вошел в прихожую, пол которой был выстлан мозаикой из бежевых и
розовых крохотных плиток, а стены были целиком из красного дерева. Освещала
прихожую серебряная с эмалью люстра, вся в хрустальных рожках. Девушка
удалилась, и я стал осматриваться, пытаясь увидеть хоть что-нибудь знакомое.
Ничего. Тогда я стал просто ждать. Наконец служанка вернулась,
улыбнулась, кивнула и изрекла:
-- Идите за мной, пожалуйста. Она примет вас в библиотеке.
Я пошел за ней; три лестничных пролета вверх, а затем по коридору мимо
двух закрытых дверей. Третья дверь слева была открыта и служанка
остановилась, приглашая меня войти. Я вошел, потом остановился на пороге.
Как и в любой другой библиотеке, повсюду здесь были книги. На стенах
висели три картины -- два пейзажа и одна марина.
Пол был застлан тяжелым зеленым ковром. Рядом с большим столом стоял
такой же большой глобус, с поверхности которого на меня смотрела Африка.
Позади стола и глобуса во всю стену протянулось окно со стеклом, по
меньшей мере, восьмисантиметровой толщины. Но остановился я на пороге не
потому.
На женщине, сидевшей за столом, было платье цвета морской волны с
глубоким вырезом спереди, у нее были длинные волосы в локонах, по цвету
напоминающие нечто среднее между закатными облаками и пламенем свечи в
темной комнате, а ее глаза, я это чувствовал, знал, за большими очками, в
которых она, по-моему, не нуждалась, светились такой голубизной, как озеро
Эри в три часа пополудни ясным летним днем, цвет же ее сжатых коралловых губ
удивительно гармонировал с волосами. Но все же остановился я на пороге не
поэтому.
Я знал ее, эту женщину, знал, но абсолютно не помнил, кто она такая. Я
вошел в комнату, тоже слегка сжав губы в улыбке.
-- Привет, -- сказал я.
-- Садись, -- она указала рукой на стул с высокой спинкой, в котором
можно было удобно развалиться.
Я сел, и она принялась внимательно изучать меня.
-- Хорошо, что с тобой все в порядке. Я рада тебя видеть.
-- Я тоже. Как поживаешь?
-- Спасибо, хорошо. Должна сознаться, что я не ожидала увидеть тебя
здесь.
-- Знаю, -- чуть иронически ответил я, -- но я здесь, чтобы
поблагодарить тебя за сестринскую заботу и ласку.
С иронией я говорил специально, чтобы посмотреть на ее реакцию. В это
время в комнату вошла гигантская собака -- ирландский волкодав -- который
дошел до самого стола и плюхнулся рядом.
-- Вот именно, -- ответила она с той же иронией, -- это самое малое,
что я могла для тебя сделать. В следующий раз будь за рулем осторожнее.
-- Обещаю тебе, что в будущем я буду применять все меры
предосторожности.
Я понятия не имел, в какие игры мы играем, но так как и она не знала,
что я этого не знаю, я решил выудить из нее все, что только возможно.
-- Я подумал, что тебе будет небезынтересно, в каком я сейчас
состоянии, поэтому я и пришел.
-- Да, -- ответила она. -- Ты что-нибудь ел?
-- Позавтракал часа два тому назад.
Она позвонила своей служанке и приказала накрыть стол. Затем осторожно
обратилась ко мне.
-- Я так и думала, что ты сам выберешься из Гринвуда, когда
поправишься. Правда, я не ожидала, что это будет так скоро и что ты явишься
сюда.
-- Знаю, -- ответил я. -- Потому-то я и пришел.
Она предложила мне сигарету и я вежливо сначала дал прикурить ей, потом
закурил сам.
-- Ты всегда вел себя неожиданно, -- сказала она после несколько
затянувшейся паузы, -- Правда, в прошлом тебе это помогало, но не думаю, что
ты что-нибудь выиграешь сейчас.
-- Что ты хочешь этим сказать? -- спросил я.
-- Ставка слишком велика для блефа, а мне кажется, что ты именно
блефуешь, явившись ко мне вот так запросто. Я всегда восхищалась твоей
смелостью, Корвин, но не будь дураком. Ты ведь знаешь, как обстоит дело.
КОРВИН? Запомним это наряду с "Кори".
-- А может быть, не знаю, -- ответил я. -- Ведь на некоторое время я
был выключен из игры, верно?
-- Ты хочешь сказать, что ни с кем не связался?
-- Просто еще не успел.
Она наклонила голову в сторону, и ее удивительные глаза сузились.
-- Странно, но возможно. Не верится, но возможно. Может быть, ты и не
врешь. Может быть. И я попробую тебе поверить сейчас. И если ты
действительно не врешь, то ты поступил очень умно, и к тому же обезопасил
себя. Дай мне подумать.
Я затянулся сигаретой, надеясь, что она скажет еще что-нибудь. Но она
молчала, а я думал о своем участии в этой игре, в которой я ничего не
понимал, с игроками, которые были мне неизвестны, и о ставках, о которых я
не имел никакого понятия.
-- Одно то, что я пришел сюда, уже говорит кое о чем, -- сказал я.
-- Да, знаю. Но ты слишком умен, поэтому говорить это может слишком о
многом. Подождем. Тогда будет видно.
Подождем чего? Увидим что? Галлюцинацию?
К этому времени нам принесли бифштексы и кувшин пива, так что на
некоторое время я был избавлен от необходимости делать загадочные замечания
и тонко намекать на то, о чем не имел никакого понятия. Бифштекс был
прекрасный -- розовый внутри, сочный, и я смачно захрустел своим поджаренным
хлебом, запивая всю эту роскошь большим количеством пива. Она засмеялась,
глядя, с какой жадностью я поглощаю пищу, нарезая свой бифштекс маленькими
ломтиками.
-- Что мне в тебе нравится, так это жажда жизни, Корвин. И это -- одна
из причин, по которой мне так не хотелось бы, чтобы ты с ней расстался.
-- Мне тоже, -- пробормотал я.
И пока я ел, я представлял себе ее. Я увидел ее в платье с большим
вырезом на груди, зеленом, как может зеленеть только море, с пышной юбкой.
Звучала музыка, все танцевали, позади нас слышались голоса. Моя одежда была
двух цветов -- черная и серебряная, и ... Видение исчезло, но то, что я
сейчас вспомнил, было правдой, и про себя я выругался, что понимаю только
часть правды. Я налил из кувшина еще пива и решил испробовать на ней свое
видение.
-- Я вспомнил одну ночь, когда ты была вся в зеленом, а я носил свои
цвета. Как все тогда казалось прекрасно, и музыка...
На лице ее появилось мечтательное выражение, щеки порозовели.
-- Да, какие прекрасные были тогда времена ... Скажи, ты действительно
еще ни с кем не связался?
-- Честное слово, -- сказал я, что бы это ни значило.
-- Все стало значительно хуже, и в Тени сейчас больше ужасов, чем даже
можно себе представить...
-- И?... -- спросил я.
-- Он все в тех же заботах, -- закончила она.
-- О.
-- Да, и ему хотелось бы знать, что ты намереваешься делать.
-- Ничего.
-- Ты хочешь сказать?...
-- По крайней мере, сейчас, -- поспешно сказал я, потому что глаза ее
слишком уж широко открылись от изумления, -- до тех пор, пока точно не буду
знать, в каком положении находятся сейчас дела.
-- А-а.
И мы доели наши бифштексы и допили пиво, а кости отдали собакам. Второй
ирландский волкодав вошел в комнату незадолго до этого и тоже улегся у
стола. Потом мы пили кофе маленькими глоточками, и я почувствовал по
отношению к ней самые настоящие братские чувства, которые однако быстро
подавил.
-- А как дела у других? -- наконец спросил я.
Ведь такой вопрос ни к чему меня не обязывал, а звучал он достаточно
безопасно.
На минуту я испугался, что сейчас она спросит меня, кого я имею в виду.
Но она просто откинулась на спинку стула, подняла глаза к потолку и сказала:
-- Как всегда, пока ничего нового не слышно. Возможно, ты поступил
мудрее всех. Мне самой здесь так хорошо. Но как можно забыть все... величие?
Я опустил глаза долу, потому что не был уверен в их выражении, и
сказал:
-- Нельзя. Просто невозможно.
Засим последовало долгое и неуютное для меня молчание, которое она
нарушила.
-- Ты ненавидишь меня?
-- Что за ерунда, -- ответил я. -- Ведь что там ни говори, как я могу
тебя ненавидеть?
Это, казалось, пришлось ей по душе, и она обрадованно обнажила в улыбке
свой белозубый рот.
-- Хорошо. И спасибо тебе большое. Кем бы ты ни был, но ты настоящий
джентльмен.
Я поклонился и расшаркался.
-- Ты вскружишь мне голову.
-- Ну, что ты там ни говори, а это навряд ли.
И я почувствовал себя неуютно. Моя ненависть и ярость вновь пробудились
во мне, и я подумал, знает ли она, против кого они могут быть направлены. Я
почувствовал, что знает. Я с трудом удержался от желания спросить ее об этом
в лоб.
-- Что ты думаешь делать? -- спросила она в конце концов, и мне ничего
не оставалось делать, как туманно ответить:
-- Ну, конечно, ты ведь мне не веришь...
-- Как мы можем тебе верить?
Я решил запомнить это "мы".
-- Вот видишь. Так что в настоящее время я просто воспользуюсь твоим
покровительством. Я буду только рад жить здесь, где тебе не составит
никакого труда не выпускать меня из виду.
-- А дальше?
-- Дальше? Там видно будет.
В нашей беседе наступила давольно-таки длинная пауза. Она не выдержала
ее первой и сказала:
-- Умно. Очень умно, и ты ставишь меня в неловкое положение.
< Честно говоря, мне больше некуда было идти, а на деньги, которые я
выудил у доктора, долго не проживешь.>
-- Да, ты, конечно, можешь остаться, но я хочу предупредить тебя, --
тут она поиграла каким-то брелком, висевшим на цепочке на ее шее, -- что это
-- ультразвуковой свисток, специально для собак. У Доннера и Блитцера четыре
брата, каждый из них великолепно выдрессирован, и все они сбегаются на мой
свисток. Так что поостерегись появляться там, где твое присутствие
нежелательно. Если они нападут все вместе, то даже ты не выстоишь долго
против такой атаки. В Ирландии и волков-то не осталось после того, как там
завели эту породу собак.
-- Знаю, -- механически ответил я, и тут же понял, что я действительно
это знаю.
-- Да, -- продолжала она. -- Эрик будет доволен, что ты -- мой гость.
Это вынудит его оставить тебя в покое, а ведь ты именно этого и хочешь, "
Несе-па "?
-- " Уи, мадам ", -- ответил я.
Э р и к ! Это что-то значило! Я знал Эрика, и почему-то это было очень
важно, что я знал его. Правда, это было давно. Но Эрик, которого я знал, все
еще был для меня очень важен. Почему?
Я ненавидел его, и это была одна из причин. Ненавидел его настолько,
что даже мысль о том, что я могу его убить, была мне не в диковинку.
Возможно, что когда-то я даже пытался это сделать.
И между нами существовала какая-то связь, это я тоже знал. Родственная?
Да, да. Именно это. Причем ни мне, ни ему не нравилось, что мы ...
братья. Я помнил... помнил...
Большой, сильный Эрик -- с его влажной, кудрявой бородой и глазами --
такими же, как у Эвелины! На меня нахлынула новая волна воспоминаний, в
висках отчаянно пульсировало, лоб покрылся испариной. Но ничего не
отразилось на моем лице, и я медленно затянулся сигаретой и прихлебнул пиво,
одновременно сообразив, что Эвелина действительно была моей сестрой! Только
звали ее не Эвелиной -- это было точно. Что ж, придется вести себя еще
осторожней, -- решил я. -- В конце концов, не так уж трудно вообще не
называть ее по имени до тех пор, пока я не вспомню. А что же я сам? И что,
наконец, все это значит? Эрик, внезапно ощутил я, был как-то связан с той
моей автомобильной катастрофой. Она должна была закончиться моей смертью, но
только я выжил. Не ОН ли и организовал ее? Да, подсказали мне мои ощущения.
Это не мог быть никто другой, только Эрик. А Эвелина помогала ему, платя
Гринвуду, чтобы меня держали в бессознательном состоянии. Лучше, чем быть
мертвым, но ...
Внезапно я понял, что придя к Эвелине, я попался Эрику прямо в руки,
стал его пленником, на которого можно напасть в любую минуту, если, конечно,
я здесь останусь.
Но она сказала, что если я ее гость, то Эрику придется оставить меня в
покое. Я задумался. Я не имел права верить всему, что мне говорили. Мне
придется все время быть настороже. Возможно, действительно будет лучше, если
я уйду отсюда, пока моя память полностью ко мне не вернется.
Но в душе моей что-то меня подхлестывало. Почему-то мне казалось, что
жизненно важно узнать, в чем дело, как можно скорее, и действовать, как
только я все узнаю. У меня было чувство, что время дорого. Очень дорого. И
если опасность была ценою за мою память, то быть по сему. Я остаюсь.
-- И я помню... -- сказала Эвелина, -- ...
Тут я понял, что она говорила со мной несколько минут, а я даже не
слушал. Может, потому, что она болтала о пустяках, и я автоматически не
слушал, а может, потому, что меня захлестнула волна моих собственных
воспоминаний.
-- Я помню тот день, когда ты победил Джулиана в его любимых
состязаниях, и он швырнул в тебя стакан с вином и проклял тебя. Но приз
все-таки выиграл ты. И он внезапно испугался, что позволил себе лишнее. Но
ты просто рассмеялся и выпил с ним другой стакан вина. Я думаю, он до сих
пор раскаивается, что не сдержался тогда -- ведь он всегда такой
хладнокровный, и мне кажется, что он здорово завидовал в тот день. Ты
помнишь?! Мне кажется, что с тех пор он почти во всем старается подражать
тебе. Но я ненавижу его по-прежнему и надеюсь, что когда-нибудь он все же
споткнется, теперь-то я думаю, это будет скоро...
Джулиан, Джулиан, Джулиан. Да и нет. Что-то насчет состязания и спора
на приз, и то, что я нарушил его легендарное самообладание. Да, в этом было
что-то знакомое. Нет, я точно не помню, в чем же все-таки было дело.
-- А Каин, как здорово ты высмеял его! Он ненавидит тебя, ты ведь
знаешь...
Насколько я понял, я не пользовался особой популярностью. И Каин тоже
был мне знаком. Эрик, Джулиан, Каин, Корвин. Имена эти плыли в моей голове,
переполняли меня.
-- Это было так давно... -- невольно вырвалось у меня.
-- Корвин, давай перестанем играть в жмурки. Ты хочешь от меня
большего, чем просто безопасность, я это знаю. И у тебя еще хватит сил,
чтобы не остаться в стороне, если ты поведешь себя правильно. Я не могу даже
догадаться, что у тебя на уме, но может быть, мы еще сможем договориться с
Эриком.
Это "мы" прозвучало фальшиво. Она явно пришла к определенным выводам
относительно того, какую пользу я могу ей принести при данных
обстоятельствах, каковы бы они ни были. Было асно, что она почувствовала
возможность урвать для себя лакомый кусочек.
Я слегка улыбнулся.
-- Скажи, ведь ты поэтому и пришел ко мне? -- продолжала она. -- У тебя
есть какието предложения Эрику и ты хочешь, чтобы переговоры вел посредник?
-- Может быть. Только мне еще надо все хорошо обдумать. Ведь я совсем
недавно поправился. И мне хотелось бы быть в удобном надежном месте, если
придется действовать быстро, на тот случай, если я, конечно, решу, что мне
лучше всего вести переговоры с Эриком.
-- Думай, о чем говоришь. Ведь ты знаешь, я доложу о каждом твоем
слове.
-- Ну, конечно, -- сказал я, ничего на самом деле не знающий, и тут же
попробовал перехватить инициативу, -- если, конечно, ты сама не решишь, что
тебе лучше всего иметь дело со мной.
Ее брови сдвинулись и между ними пролегли короткие морщинки.
-- Я не совсем понимаю, что ты мне предлагаешь.
-- Я ничего не предлагаю, пока. Просто я ничего не скрываю и не лгу, а
говорю, что ничего еще точно не знаю. Я не уверен, что хочу поговорить с
Эриком. Ведь, в конце концов ... -- тут я сделал многозначительную паузу,
потому что сказать по существу мне было нечего, хотя я чувствовал, что пауза
эта не совсем убедительна. -- А что, у тебя есть другие предложения?
Внезапно она вскочила, схватившись за свисток.
-- Блейз! Ну конечно же!
-- Сядь и не смеши меня, -- ответил я. -- Неужели я пришел бы к тебе
вот так, запросто, проще говоря, отдался на твою милость, если бы речь шла о
каких бы то ни было предлпжениях Блейза.
Рука, сжимавшая свисток, разжалась, она расслабилась и снова села на
стул.
-- Может быть, ты и прав, -- сказала она после непродолжительного
молчания, -- но ведь я знаю, ты -- игрок в душе, и ты можешь предать. Если
ты пришел сюда, чтобы покончить со мной, то это было бы действительно глупо.
Ведь кто-кто, а ты должен же знать, что сейчас я вовсе не такая важная
птица. Да и кроме того, мне почему-то всегда казалось, что ты хорошо ко мне
относишься.
-- Так оно и есть, -- с готовностью ответил я, -- и тебе не о чем
беспокоиться. Успокойся. Однако странно, что ты заговорила о Блейзе.
Приманка, приманка, приманка! Мне много надо было знать.
-- Почему? Значит, он все-таки связался с тобой?
-- Я предпочитаю промолчать, -- ответил в надежде, что это даст мне
какие-то преимущества, тем более, что судя по разговору, можно было себе
представить, какую позицию занимает Блейз. -- Если бы это было так, я бы
ответил ему то же самое, что и Эрику: " Я подумаю ".
-- Блейз, -- повторила она.
" Блейз, -- сказал я сам себе. -- Блейз, ты мне нравишься. Я забыл
почему, и я знаю, что есть причины, по которым так не должно быть, но ты мне
нравишься. Это я знаю. "
Некоторое время мы сидели молча, и я почувствовал сильную усталость, но
ничем не проявил. Я должен быть сильным. Я знал, что должен быть сильным.
Я сидел совершенно спокойно и, улыбнувшись, сказал:
-- Хорошая у тебя здесь библиотека.
-- Спасибо, -- ответила она. -- Блейз, -- повторила она после очередной
паузы. -- Скажи, ты действительно думаешь, что у него есть хотя бы один
шанс?
-- Кто знает, -- пожал я плечами. -- По крайней мере не я. Может, он и
сам этого не знает.
Вдруг я увидел, что она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.
Даже рот у нее чуть приоткрылся. Она была изумлена.
-- Как это не ты? -- сказала она. -- Слушай, ты ведь не собираешься
попытаться сам?
Тогда я рассмеялся, чтобы как-то сгладить ее вспышку. Кончив смеяться,
я сказал:
-- Не болтай глупостей. При чем здесь я?
Но когда она сказала это, что-то я глубине моей души отозвалось,
какая-то струна, и в голове молнией сверкнула мысль: " А почему бы и нет? "
Внезапно я почувствовал страх. Казалось, мой ответ, что бы он ни
значил, все же успокоит ее. Она улыбнулась в ответ и махнула рукой в сторону
встроенного в стену бара, слева от меня.
-- Я бы с удовольствием выпила ирландского.
-- Да и я не откажусь, -- я поднялся и налил нам два стакана.
-- Знаешь, -- сказал я, вновь удобно усевшись на стул, -- все-таки
приятно сидеть с тобой вот так, наедине, хоть, может быть, это и ненадолго.
По крайней мере, у меня возникают приятные воспоминания.
И она улыбнулась и вся засияла.
-- Ты прав, -- она хлебнула виски. -- Вот я сижу сейчас с тобой и мне
так легко представить, что мы оба в Эмбере.
И бокал с виски чуть не выпал из моих рук.
Э М Б Е Р ! От этого слова горячая волна прокатилась по моей спине!
Затем она тихо заплакала, и я поднялся и полуобнял ее за плечи, чуть
прижав к себе.
-- Не плачь, малышка. Не надо. А то мне самому становится что-то не по
себе.
Э М Б Е Р ! В этом слове заключалось что-то жизненно важное,
пульсирующее, живое.
-- Подожди, еще наступят хорошие дни, -- мягко сказал я.
-- Ты действительно веришь в это?
-- Да, -- громко ответил я. -- Да, верю!
-- Ты сумасшедший! Может быть, поэтому ты всегда был моим самым любимым
братом. Я почти верю во все, что ты ни говоришь, хоть я и знаю, что ты
сумасшедший! -- затем она еще немного поплакала, потом успокоилась. --
Корвин, если тебе все же удастся, если каким-то чудом, которое даже Тень не
может предугадать, ты добьешься того, чего хочешь, ты ведь не забудешь своей
маленькой сестрички Флоримель?
-- Да, -- ответил я, внезапно осознавая, что это ее настоящее имя, --
да, я тебя не забуду.
-- Спасибо. Я расскажу Эрику только самое основное, а о Блейзе и о
своих догадках вообще ничего не скажу.
-- Спасибо, Флора.
-- И все же я не доверяю тебе ни на секунду, -- добавила она. -- И,
пожалуйста, не забывай этого.
-- Ты могла бы этого и не говорить.
Потом она снова позвонила своей служанке, которая проводила меня в
спальню, где я умудрился с трудом раздеться, после чего свалился замертво в
постель и проспал 11 часов кряду.
Когда я проснулся на следующее утро, ее в доме не было, записки мне она
тоже не оставила. Служанка накрыла мне завтрак на кухне и ушла по своим
служебным делам. Я отверг естественное желание попытаться выудить у нее все,
что только можно, потому что либо она ничего не знала, либо ничего не
сказала бы о том, что я хотел знать, а о моей попытке расспросить ее
обязательно бы донесла Флоре. И раз так оказалось, что я остался на
настоящий момент полновластным хозяином дома, я решил вернуться в библиотеку
и попытаться разузнать там как можно больше, если, конечно, там было что
узнавать. Да, кроме того, я люблю библиотеки. Мне в них очень уютно, и я
всегда чувствую себя в полной безопасности за стеной слов, красивых и
мудрых. Я всегда чувствую себя лучше, когда сознаю, что в мире осталось еще
что-то, сдерживаюшее в нем все самое плохое.
Доннер, или Блитцер, или один из их родственников появился неизвестно
откуда и пошел за мной на негнущихся ногах, нюхая носом воздух. Я попытался
с ним подружиться, но это было все равно, что кокетничать с регулировщиком
движения, который своим жезлом приказал тебе остановиться у обочины дороги.
По пути в библиотеку я заглянул и в другие двери, но это были самые обычные
комнаты, достаточно невинно выглядевшие.
Когда я вошел в библиотеку, Африка все еще была передо мной. Я закрыл
за собой дверь, чтобы собаки мне не мешали, и прошелся по комнате, читая
названия книг на стеллажах.
Тут было множество книг по истории. Помоему, они составляли основу всей
этой коллекции. Были тут также книги и по искусству, большие и дорогие
издания, и я пролистал некоторые из них. Обычно мне лучше всего думается,
когда я думаю о чем-то совсем постороннем.
Меня немного удивило то, что Флора, очевидно, была богата. Если мы
действительно были братом и сестрой, значило ли это, что я тоже был отнюдь
не нищим? Я стал думать о своем доходе, социальном положении, профессии,
занятии. У меня было ощущение, что денежный вопрос мало меня беспокоил и что
когда мне нужны были деньги, я доставал их без всякого труда. Был ли у меня
тоже дом? Я не мог вспомнить.
Чем я занимался? Я уселся за столом и начал методически выискивать в
себе те знания, которыми я мог о себе располагать. Это очень трудно --
исследовать самого себя, так сказать, со стороны, как человека незнакомого.
Наверно, именно поэтому у меня ничего и не получилось. Что-то твое является
частью тебя, и отделить это невозможно.
Обратиться к врачу? Эта мысль пришла мне в голову, когда я рассматривал
некоторые анатомические рисунки Леонардо да Винчи. Почти рефлекторно я стал
в уме повторять некоторые стадии хирургической операции. Тогда я понял, что
в прошлом оперировал людей.
Но все это было не то. Хоть я и вспомнил, что у меня было медицинское
образование, оно всего лишь было составной частью чего-то другого. Я знал,
не знаю почему, что я не был практикующим хирургом. Кем же тогда я был? Кем
еще?
Что-то привлекло мое внимание.
Сидя за столом, я мог видеть всю комнату до дальней стены, на которой
среди всего прочего висела антикварная кавалерийская сабля, которую я как-то
проглядел в прошлый вечер. Я поднялся, подошел к стене и взял саблю в руки.
Про себя я даже поцокал, увидев, в каком состоянии было оружие. Мне
захотелось взять в руки масляную тряпку и абразив, чтобы привести саблю в
надлежащий вид. Значит, я разбирался в антикварном оружии, по крайней мере,
в рубящем.
С саблей в руке я чувствовал себя удобно и легко. Я отдал салют. Потом
несколько раз провел атаку, сделал пару выпадов и принял оборонительную
позицию. Да, я умел фехтовать.
Так что же у меня было за прошлое? Я оглянулся, пытаясь увидеть еще
что-нибудь, что могло бы прояснить мой ум.
Но больше ничего в голову мне не приходило, так что я повесил саблю на
место и вернулся за стол. Усевшись поудобнее, я решил обследовать его
содержимое.
Я начал со среднего ящика, потом тщательно обследовал ящики с правой и
левой стороны.
Чековые книжки, конверты, почтовые марки, листы бумаги, огрызки
карандашей, резинки -- все, чего и следовало ожидать.
Каждый ящик я вытаскивал полностью и держал на коленях, пока исследовал
его содержимое. Сделал я это не специально. Это было, очевидно, частью той
подготовки, которую я получил в прошлом, и она говорила мне, что у ящика
всегда надо осматривать боковые стороны и днище.
И тем не менее я чуть было не упустил из виду одну деталь, которая
привлекла мое внимание лишь в самую последнюю минуту; задняя стенка правого
нижнего ящика была ниже, чем у всех остальных.
Это говорило о чем-то, и когда я наклонился и заглянул внутрь
пространства, куда вдвигался ящик, я увидел нечто похожее на небольшую
коробочку.
Коробка эта оказалась небольшим потайным ящиком, который был заперт.
Примерно минута ушла у меня на дурацкую возню со скрепками, булавками и,
наконец, металлическим рожком для обуви, который я видел в другом ящике.
Рожок для обуви был именно тем, что нужно.
В ящике лежала колода игральных карт.
И когда я увидел рисунок на обложке пачки, я вздрогнул, меня прошиб
холодный пот и дыхание мое участилось.
Это был рисунок белого единорога на травянистом поле.
И я знал этот рисунок, но не мог вспомнить, что он значит, и мне было
больно.
Я открыл пачку и вынул карты. Это была колода из одних картинок с их
чашами, шпагами, копьями и всеми прочими атрибутами. Обычная укороченная
колода -- но червовая масть была совсем не такой.
Я вставил на место оба ящика, но сделал это достаточно осторожно, чтобы
случайно не закрыть потайного, пока я не исследую колоду до конца.
Червовые картинки выглядели совсем как живые, казалось, они в любую
минуту готовы были сойти со своих сверкающих поверхностей. На ощупь карты
были холодными и мне доставляло удовольствие держать их в руках. Внезапно я
понял, что когда-то и у меня была точно такая колода.
Я начал раскладывать карты на столе перед собой.
На одной из них был нарисован хитрый маленький человечек с острым
носом, смеющимся ртом и копной соломенных волос. Он был одет в нечто,
напоминающее костюм эпохи Ренессанса желтых, красных тонов. На нем был
длинный плащ и обтягивающая короткая кожаная куртка. И я знал его. Его звали
Рэндом.
Со следующей карты на меня смотрело бесстрастное лицо Джулиана. Его
темные волосы свисали ниже плеч, в голубых глазах не отражалось ничего. Он
был полностью покрыт белыми доспехами, именно белыми, а не серебристыми или
с металлическим оттенком, и выглядел так, как будто с ног до головы был
покрыт эмалью. Я знал, однако, что несмотря на кажущуюся легкость, даже на
декоративность, доспехи эти невозможно было пробить, и они смягчали
практически любой удар. Это был тот самый человек, которого я победил в его
излюбленной игре, за что он бросил в меня стакан с вином. Я знал его, и я
его ненавидел.
Затем я увидел смуглого, темноглазого Каина, одетого в черный и зеленый
сатин, с треуголкой, небрежно сдвинутой набекрень, из которой торчал плюмаж
перьев. Он стоял ко мне в профиль, откинув одну руку в сторону, вывернув
носки сапог, и на поясе его висел кинжал, в рукоять которого был вставлен
большой изумруд. Я не был уверен, как к нему отношусь.
Следующим был Эрик. Красивый по любым стандартам мужчина с волосами
настолько черными, что они даже отливали голубизной. Борода его курчавилась
у всегда улыбающегося рта. Одет он был в простой кожаный камзол, кожаные
чулки, плащ и высокие черные сапоги, на красном поясе висела серебряная
шпага, скрепленная большим рубином, а высокий стоячий воротник и манжеты
тоже были оторочены красным. Руки его, с большими пальцами, заткнутыми за
пояс, выглядели сильными и уверенными. Пара черных перчаток свисала с пояса
у правого бедра. Это он, я был уверен, пытался убить меня в тот день, и это
чуть было ему не удалось. Я смотрел на него и чувствовал, что где-то я его
боюсь.
Затем появился Бенедикт, высокий и суровый, худой телом и лицом, и с
мощным умом. Его цвета были желтые, оранжевые и коричневые и это странным
образом напоминало мне копны душистого летнего сена. У него был сильный
волевой подбородок, карие глаза и каштановые волосы, которые никогда не
вились. Он стоял рядом с гнедым конем, опираясь на копье, увенчанное
гирляндой цветов. Он редко смеялся. Мне он нравился.
Когда я перевернул следующую карту, дыхание мое на секунду
остановилось, и сердце чуть было не выпрыгнуло из груди. Это был я. Я знал
себя и, глядя на карту, у меня возникло ощущение, что я гляжусь в зеркало.
Зеленые глаза, черные волосы, весь в черном и серебряном.
На мне был плащ, и он был слегка подвернут, как бывает от порыва ветра.
На мне были одеты черные сапоги, такие же, как у Эрика, и на боку у меня
тоже висела шпага, только она была тяжелее, хотя и не такая длинная, как у
него. На руках моих были перчатки, черные с серебристым отливом. Застежка
плаща на шее была сделана в форме серебряной розы.
Я -- Корвин.
И высокий, мощный мужчина смотрел на меня со следующей карты. Он был
похож на меня, только подбородок его был тяжелее, и я знал, что он больше
меня, хотя и значительно медленнее. О его силе ходили легенды. Он был одет в
серый с голубым обтягивающий костюм с широким черным поясом посередине, и он
стоял и смеялся. Вокруг его шеи на тяжелой цепи висел серебряный охотничий
рог. У него была коротко подстриженная борода и небольшие усики. В правой
руке он держал кубок с вином. Я почувствовал к нему внезапную привязанность.
Тогда я вспомнил его имя. Жерар.
За ним следовал человек с большой светлой бородой и огненными волосами,
весь разодетый в красные и желтые шелка. В правой руке он держал шпагу, а в
левой -- кубок с вином, и сам дьявол плясал у него в глазах, таких же
голубых, как у Флоры и Эрика. У него был узкий подбородок, но этот
недостаток скрывала борода. Шпага его была выложена золотым орнаментом. Он
носил два больших кольца на правой руке и одно -- на левой: изумруд, рубин и
сапфир соответственно. Это, я знал, был Блейз.
Затем появилась фигура, похожая на Блейза и на меня. Мои черты лица,
хотя и более мелкие, мои глаза, волосы Блейза и без бороды. На нем был
охотничий зеленый костюм и сидел он на белой лошади лицом к правой стороне
карты.
В нем чувствовались одновременно и сила, и слабость, воля и
нерешительность. И я тоже и одобрял, и не одобрял этого человека, относился
к нему хорошо, но не любил его. Звали его Брандт. Я знал его имя, как только
посмотрел на карту. Сразу же.
Да, я знаю их всех, причем хорошо, -- неожиданно понял я, -- помню их
всех со всеми достоинствами и слабостями, знаю, в чем их сила и как можно их
победить.
Потому что они были моими братьями.
Я закурил сигарету из пачки, лежащей на столе, откинулся на спинку
стула и попытался осознать все то, что вспомнил. Они были моими братьями,
эти 8 странных людей, одетых в странные костюмы. И я знал, что это их право
-- одеваться во что они пожелают, и что в этом нет ничего странного, так же
как я имел полное право одеваться в черное с серебром. Затем я ухмыльнулся,
вспомнив, что я купил в той маленькой лавочке в Гринвуде.
На мне были одеты черные брюки, и все три рубашки, которые я выбрал,
были серовато-серебристого оттенка. Куртка моя тоже была черной.
Я вернулся к картам и увидел Флору в наряде зеленом, как море, совсем
такой, как я вспомнил ее в предыдущий вечер; затем черноволосую девушку с
такими же голубыми глазами, причем волосы у нее были густые и длинные, а
одета она была во все черное, с серебряным поясом вокруг талии. Глаза мои
наполнились слезами, сам не знаю почему. Ее звали Дейдра. Затем появилась
Фиона, с волосами такими же, как у Блейза или Брандта, моими глазами и
жемчужной кожей. Я почувствовал ненависть к ней в ту самую секунду, когда
карта ее открылась перед моими глазами. Следующей была Льювилла, с волосами
под цвет ее нефритовых глаз, в переливающемся бледно-зеленом платье, с
печальным мягким выражением на лице.
Почему-то я знал, что она была непохожа на всех нас. Но и она была моей
сестрой.
Я почувствовал ужасное одиночество, отдаленность от всех них. И тем не
менее, мне казалось, что я почти физически ощущаю их присутствие.
Карты были так холодны на ощупь, что я снова сложил их вместе, хотя и с
явной и непонятной мне неохотой, что пришлось с ними расстаться. Но других
картинок в червях не было. Все остальные были самыми обычными картами. И я
почему-то -- ах! опать это "почему-то"! -- знал, что колода была неполна, и
несколько карт в ней недоставало.
Однако я понятия не имел, что должно было быть на отсутствующих картах,
и мне это было до странности печально. Я взял в руки свою сигарету и
задумался. Почему все вспоминалось мне отчетливо, когда я держал карты в
руках -- практически сразу же? Теперь я знал больше, чем раньше, но только
из того, что касалось лиц и имен, все остальное как было, так и осталось в
тумане. Я никак не мог понять всю важность того, что мы были изображены на
картах. Хотя желание иметь у себя такую колоду было неизмеримо сильно.
Правда, Флорину колоду взять не удастся -- она сразу заметит пропажу, и
у меня могут быть крупные неприятности. Так что пришлось положить ее в
потайной ящик и вновь запереть его. А затем, господи, как я напрягал свой
ум! Но все напрасно.
Пока не вспомнил магическое слово. Э М Б Е Р !
Это слово сильно взволновало меня в прошлый вечер. Видимо, даже
слишком, потому что я избегал, хоть и невольно, думать о нем с тех самых
пор. Но сейчас я стал повторять это слово в уме вновь и вновь, каждый раз
обдумывая, какие оно вызывает у меня ассоциации.
Это слово навевало на меня тоску, желание и тяжелую ностальгию. В нем
было чувство позабытой красоты и волнение мощи и силы, непреодолимой, почти
божественной.
Это слово было для меня родным. Оно было частью меня, а я -- его.
Внезапно я понял, что это название места, которое я когда-то знал. Но в
голове моей не возникло никаких воспоминаний, с ним связанных, одни лишь
чувства переполняли меня.
Как долго я сидел так, задумавшись, не помню. Время как бы перестало
для меня существовать.
Как сквозь туман я услышал слабый стук в дверь. Ручка медленно стала
поворачиваться, а затем служанка, которую звали Кармелла, зашла в библиотеку
и спросила, не желаю ли я, чтобы мне был подан ленч.
Я желал, и ничтоже сумняшеся, последовал на кухню за ней, где и умял
половину холодного цыпленка и кварту молока. Кофейник с черным кофе я забрал
с собой в библиотеку, по пути тщательно обходя собак. Я допивал вторую
чашку, когда зазвонил телефон. Мне очень хотелось поднять трубку, но я
подумал, что в доме наверняка полно параллельных аппаратов, так что Кармелла
подойдет и без меня.
Я ошибся. Телефон продолжал звонить. В конце концов я не выдержал и
снял трубку.
-- Алло. Резиденция Флаумель.
-- Будьте любезны, попросите, пожалуйста, миссис Флаумель к телефону.
Голос был мужской. Человек говорил быстро и немного нервно. Он чуть
задыхался, и в телефоне слышались далекие другие голоса, что указывало на
звонок из другого города.
-- Мне очень жаль, -- ответил я, -- но в настоящий момент ее нет дома.
Может, чтонибудь передать, или вы позвоните еще раз?
-- С кем я говорю? -- требовательно спросил голос в трубке.
После некоторого колебания я ответил:
-- Это Корвин.
-- О, боже, -- сказал он.
Засим последовало довольно продолжительное молчание. Я было решил, что
он повесил трубку, но на всякий случай снова сказал:
-- Алло.
И одновременно со мной он тоже заговорил:
-- Она еще жива?
-- Конечно, она еще жива! Какого черта! И вообще, с кем я говорю?
-- Неужели ты не узнал моего голоса, Корвин? Это Рэндом. Слушай. Я в
Калифорнии, и я попал в беду. Я собирался просить у Флоры приюта. Ты с ней?
-- Временно.
-- Понятно. Послушай, Корвин, ты окажешь мне покровительство? -- он
помолчал, потом добавил: -- Очень тебя прошу.
-- Настолько, насколько смогу. Но я не могу отвечать за Флору, пока не
посоветуюсь с ней.
-- Но ты защитишь меня от нее?
-- Да.
-- Тогда мне это вполне подходит. Сейчас я попытаюсь пробраться в
Нью-Йорк. Придется идти в обход, так что не могу сказать, сколько времени
это у меня займет, но скоро увидимся. Пожелай мне удачи.
-- Удачи, -- сказал я.
Раздался щелчок повешенной трубки, и я снова услышал отдаленные голоса
и тихие гудки.
Значит, хитрый маленький Рэндом попал в беду. У меня было такое
чувство, что меня это не должно особо беспокоить. Но сейчас он был одним из
ключей к моему прошлому и, вполне вероятно, также и к будущему. Значит, я
попытаюсь помочь ему, чем смогу, пока не узнаю от него все, что мне нужно. Я
знал, что между нами не было никакой особой братской любви, но я также знал,
что Рэндом отнюдь не был дураком.
С другой стороны, слово его не стоило выеденного яйца и, клянясь в
вечной верности до гроба, ему ничего бы не стоило продать мой труп в любую
анатомичку по его же собственному выбору, лишь бы хорошо заплатили. Я хорошо
помнил этого маленького шпиона, к которому испытывал некоторую слабость,
вероятно, из-за тех немногий приятных минут, которые мы провели вместе. Но
доверять ему? Никогда! Я решил, что ничего не скажу Флоре до самой последней
минуты. Пусть это будет моей козырной картой, если уж не тузом, то по
меньшей мере, валетом. Я добавил горячего кофе к остаткам в моей чашке и
начал медленно прихлебывать.
От кого он скрывался?
Явно не от Эрика, иначе он никогда бы не позвонил сюда. Затем я стал
размышлять о его вопросе относительно того, жива ли Флора или нет, когда он
услышал, что я здесь. Неужели она была такой сильной сторонницей моего
брата, которого я ненавидел, что все родственники знали, что я прикончу ее,
если только представится такая возможность? Это казалось мне странным, ведь
он все-таки задал этот вопрос. И в чем они были союзниками? Почему всюду
царит такая напряженная обстановка? И от кого скрывался Рэндом?
Эмбер. Вот ответ. Эмбер. Каким-то образом я точно знал, что ключ ко
всему лежит в Эмбере, в каком-то событии, которое произошло там совсем
недавно, насколько мне казалось. Мне придется быть начеку. Мне придется
делать вид, что я все знаю, во всем разбираюсь, а тем временем выуживать
сведения по ниточке и попытаться их сложить в одно целое. Я был уверен, что
мне удастся это сделать. Слишком уж все не доверяли друг другу, так что мои
умалчивания никого не удивят.
Придется сыграть на этом. Я узнаю все, что мне нужно, получу то, что
хочу и не забуду тех, кто поможет мне, а остальных растопчу. Потому что я
знал, что это был закон, по которому жила наша семья, я был истинным сыном
своего отца...
Внезапно у меня заболела голова и запульсировало в висках. Эта мысль о
моем отце, догадка, ощущение -- вот что вызвало эту боль. Но я ничего не мог
вспомнить. Через некоторое время дверь открылась, и вошла Флора. Был поздний
вечер.
На ней была зеленая шелковая блузка и длинная шерстяная юбка. Волосы ее
были уложены пучком на затылке и выглядела она бледной. На шее все еще висел
собачий свисток.
-- Добрый вечер, -- я встал с места.
Но она не ответила. Подойдя к стенному бару, она налила себе солидную
порцию Джэка Дэниэльса и опрокинула рюмку как заправский мужчина. Вновь
наполнила ее, подошла к столу и села на стул.
Я закурил сигарету и протянул ей. Она кивнула головой, потом сообщила:
-- Дорога в Эмбер -- почти невозможно пройти.
-- Почему?
Она посмотрела на меня достаточно изумленно.
-- Ты когда в последний раз ей пользовался?
Я пожал плечами.
-- Не помню.
-- Ну что ж, будь по-твоему. Просто мне интересно, какую лепту ты во
все это внес.
Я промолчал, потому что понятия не имел, о чем она говорит. Но затем я
вспомнил, что, кроме Дороги, попасть в Эмбер можно было куда более легким
путем. Было совершенно очевидно, что она не могла им воспользоваться.
-- У тебя не хватает нескольких Червовых Карт, -- внезапно сказал я,
почти что своим настоящим голосом.
Она подскочила на стуле и пролила виски.
-- Отдай! -- вскричала она, хватаясь за свисток.
Я быстро встал и схватил ее за плечи.
-- Я их не взял. Просто посмотрел, что к чему.
Она явно успокоилась, потом начала тихо плакать, и я мягко подтолкнул
ее обратно к стулу.
-- Я думала, ты забрал те, что я оставила. Да и как еще я могла понять
твои слова?
Я не стал извиняться. Мне почему-то казалось, что для меня это совсем
не обязательно.
-- И далеко ты ушла?
-- Совсем недалеко.
Тут она посмотрела на меня, рассмеялась и в глазах ее зажглись огоньки.
-- Так значит, это твоих рук дело? Ты закрыл мне дорогу в Эмбер еще до
того, как явиться сюда? Ты ведь знал, что я пойду к Эрику. Теперь мне надо
ждать, когда он придет сюда. Ты хотел заманить его сюда, верно? Но ведь он
кого-нибудь пришлет. Он не явится сюда сам.
Странная нотка восхищения проскользнула в голосе этой женщины, которая
спокойно призналась, что собирается предать меня врагу, и, более того,
обязательно предаст, если только ей представится эта возможность, когда она
говорила о том, что она считала я сделал, чтобы помешать ее планам. Как
могла она спокойно признаваться в предательстве в присутствии предполагаемой
жертвы? Ответ сам собой возник в моей голове: таковы были все в нашей семье.
Нам ни к чему было хитрить друг с другом. Хотя мне почему-то казалось, что у
нее все же отсутствует настоящий профессионализм.
-- Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, Флора? Неужели ты думаешь,
что я явился сюда и буду теперь просто сидеть и ждать, пока ты не
преподнесешь меня Эрику на блюдечке с голубой каемочкой? Что бы там тебе ни
помешало, так тебе и надо.
-- Ну хорошо, я была дурой. Но и ты не особенно умен! Ведь и ты
находишься в ссылке!
Ее слова почему-то причинили мне боль, но я знал, что она ошибается.
-- Еще чего! -- сказал я.
-- Так я и знала, что ты разозлишься и признаешься, -- опять
рассмеялась она. -- Что ж, значит, ты ходишь в Отражениях с какой-то целью.
Ты сумасшедший.
Я пожал плечами.
-- Чего ты хочешь на самом деле? Почему ты пришел ко мне?
-- Мне просто было любопытно, что ты собираешься делать, -- ответил я.
-- Вот и все. Ты не можешь удержать меня здесь, если я этого не захочу. Даже
Эрику это никогда не удавалось. А может быть, к старости я становлюсь
сентиментальным. Как бы то ни было, я еще немного у тебя поживу, а потом,
наверное, уйду совсем. Если бы ты не поторопилась выдать меня, то в конечном
счете, может, ты выгадала бы несколько больше. Помнишь, ты только вчера
просила, чтобы я не забыл тебя, если произойдет одно обстоятельство...
Прошло несколько секунд прежде, чем она поняла, о чем я говорю, хотя
сам я этого не понимал.
Затем она сказала:
-- Значит, ты собираешься сделать эту попытку! Ты действительно
собираешься?
-- А вот в этом можешь даже не сомневаться. Собираюсь! -- сказал я,
зная, что о чем бы мы не говорили, я действительно собирался делать ЭТО. --
Ты можешь сообщить об этом Эрику, если хочешь. Но только помни, если это
произойдет. лучше быть моим другом, а не врагом.
Я чертовски хотел хотя бы приблизительно знать, о чем это я говорю, но
теперь я уже набрался достаточно всяких слов и понимал, что стоит за ними,
для того, чтобы вести более или менее важные разговоры, не понимая их
значения. Но я чувствовал, что говорю вещи правильные, что иначе я не мог
говорить...
Внезапно она кинулась мне на шею и расцеловала.
-- Я ничего ему не скажу. Нет, правда, Корвин! И, думаю, у тебя все
получится. С Блейзом тебе, правда, будет трудно, но Жерар, наверное, захочет
помочь, а может даже и Бенедикт. И когда Каин увидит, что происходит, он
тоже к вам переметнется...
-- Я привык сам составлять свои планы.
Она опять подошла к бару и налила нам два бокала вина.
-- За будущее, -- сказала она.
-- За будущее грех не выпить.
И мы выпили. Затем она вновь наполнила мой бокал и пристально на меня
посмотрела.
-- Эрик, Блейз или ты. Да, больше некому. И ты всегда был умен и
находчив. Но о тебе так давно не было ни слуху, ни духу, что я даже не
считала тебя претендентом.
-- Никогда не надо зарекаться.
Я хлебнул вино, надеясь, что она замолчит хоть на минуту. Уж слишком
очевидно она пыталась вести двойную игру. Меня что-то смутно беспокоило, и
мне хотелось подумать об этом в тишине.
Сколько мне было лет? Этот вопрос, я знал, был частью ответа на то мое
чувство отдаления и отчужденности к людям, которое я испытал, глядя на
игральные карты ( лет 30, если верить зеркалу, но теперь я знал, что все
зависело от Отражений ). Я был куда старше, и прошло много времени с тех
пор, как я видел своих братьев и сестер вместе, в другой обстановке, такими
же непринужденными, какими они были на картах.
Мы услышали звонок во входную дверь и шаги служанки Кармеллы, которая
пошла открывать.
-- А это -- брат Рэндом, -- сказал я, чувствуя, что не ошибся. -- Я
обещал ему свое покровительство.
Ее глаза расширились, затем она улыбнулась, как бы оценивая по заслугам
тот умный поступок, который я совершил.
Конечно, ничего подобного у меня и в мыслях не было, но я был рад, что
она так думает.
Так я чувствовал себя безопаснее.
Безопаснее я чувствовал себя минуты три, не более. Я успел к входной
двери раньше Кармеллы и распахнул ее.
Он ввалился в комнату и немедленно запер за собой дверь и закрыл ее на
крюк. Над его голубыми глазами собрались морщинки, на нем не было плаща и
обтягивающей кожаной куртки. Ему давно следовало бы побриться, и одет он был
в обычный коричневый шерстяной костюм. Через его руку было переброшено
легкое габардиновое полупальто, на ногах были кожаные туфли. Но это был все
же Рэндом -- тот самый, которого я видел на карте, только его смеющийся рот
выглядел усталым, а под ногтями была грязь.
-- Корвин, -- сказал он и обнял меня.
Я сжал его плечо и сказал:
-- Ты так выглядишь, что рюмка-другая тебе не помешают.
-- Да, да... -- согласился он, и я подтолкнул его к библиотеке.
Минуты через три после того, как он уселся с рюмкой виски в одной руке
и зажженой сигаретой в другой, он сказал:
-- Они за мной гонятся. Скоро будут здесь.
Флора вскрикнула, но мы не обратили на нее никакого внимания.
-- Кто? -- спросил я.
-- Из других Отражений. Понятия не имею, кто они и кто их послал. Их
четверо или пятеро, а может быть, и шестеро. Они были со мной в самолете. Я
зафрахтовал самолет. Это произошло недалеко от Денвера. Я несколько раз
менял направление самолета, чтобы сбить их с курса, но это не помогло, а мне
не хотелось слишком уклоняться в сторону. Я избавился от них в Манхеттене,
но все это вопрос времени. Думаю, что скоро они явятся сюда.
-- И ты не знаешь, кто их послал?
Он коротко ухмыльнулся.
-- Кто кроме кого-нибудь из нашей семьи? Может быть, Блейз, может быть,
Джулиан, а может быть, Каин. Может быть, даже ты, чтобы я пришел сюда. Хотя,
я надеюсь, что это не так. Ведь это был не ты?
-- Боюсь, что нет. И насколько это серьезно?
Он пожал плечами.
-- Если бы их было всего двое-трое, я бы попытался устроить засаду. Но
их слишком много.
Он был человеком небольшого роста, примерно 5 футов, 6 дюймов, и весил
не более 135 фунтов. Но когда он говорил, что смог бы справиться с
двумя-тремя громилами, он не шутил. Внезапно я подумал о том, насколько я
сам физически силен, раз уж был его братом. Я чувствовал себя достаточно
сильным физически. Я знал, что могу встретиться в поединке с любым
человеком, не особенно беспокоясь за себя. Так насколько же я был физически
силен?
Внезапно я понял, что вскоре мне предоставится возможность это
выяснить.
Во входную дверь громко постучали.
-- Что будем делать? -- спросила Флора.
Рэндом рассмеялся, развязал галстук, кинул его на стол поверх своего
полупальто. Затем он снял пиджак и оглядел комнату. Взгляд его остановился
на сабле, и в ту же секунду он бросился к стене и схватился за рукоятку. Я
почувствовал в своем кармане тяжесть пистолета и снял его с предохранителя.
-- Делать? -- спросил Рэндом. -- Существует вероятность того, что они
проберутся в дом. А следовательно, они будут здесь. Когда ты в последний раз
дралась, сестричка?
-- Слишком давно.
-- Тогда постарайся вспомнить, как это делается, поскорее, потому что
времени осталось совсем мало. Кто-то их направляет, это я точно могу
сказать. Но нас тут трое, а их всего шестеро. Так что можно не беспокоиться.
-- Мы не знаем, кто они, -- сказала она.
-- Какая разница?
-- Никакой, -- вставил я. -- Может быть, мне пойти и открыть дверь?
Оба они едва заметно вздрогнули.
-- Это безразлично, лучше подождем здесь.
-- Я могу позвонить в полицию, -- предложил я.
Они оба рассмеялись почти истерически.
-- Или позвать Эрика, -- внезапно сказал я, глядя на нее.
Но она отрицательно покачала головой.
-- У нас просто нет на это времени. Конечно, можно взять его Карту, но
к тому времени, когда он сможет ответить -- и если он решит ответить --
будет слишком поздно.
-- Да к тому же ведь это может быть его рук дело, -- сказал Рэндом.
-- Сомневаюсь, -- ответила она. -- Сильно сомневаюсь. Это совсем не в
его духе.
-- Верно, -- ответил я, просто чтобы чтото сказать и заодно показать
им, что я разбираюсь в ситуации ничуть не хуже, чем они.
В дверь еще раз постучали, на этот раз значительно сильнее.
-- Послушай, а Кармелла не откроет? -- спросил я, невольно вздрогнув от
этой мысли.
-- Я думаю, это практически невероятно, что она откроет двери на стук.
-- Но ты ведь не знаешь, с чем нам придется столкнуться, -- вскричал
Рэндом и внезапно выбежал из комнаты.
Я пошел за ним вдоль по коридору и в прихожую как раз вовремя, чтобы
остановить Кармеллу, которая собиралась открыть дверь. Мы отослали ее в свою
комнату, приказав запереть за собой дверь.
Рэндом заметил:
-- Это говорит нам о силах того, кто все это придумал. Как ты считаешь,
что может произойти, Корвин?
Я пожал плечами.
-- Если бы я знал, я бы тебе сказал. Но не беспокойся, в настоящую
минуту мы с тобой вместе против чего бы то ни было. Отойди-ка.
И я открыл дверь.
Первый громила попытался пройти в комнату, просто отпихнув меня в
сторону, но жесткий удар локтем откинул его назад. Их было шестеро. Теперь
это было видно.
-- Что вам угодно? -- спросил я.
Но в ответ не было произнесено ни слова, и я увидел пистолеты.
Резким ударом я вновь закрыл дверь и наложил крюк.
-- Да, это они, -- сказал я. -- Но откуда мне знать, что это не
какой-нибудь трюк с твоей стороны, Рэндом?
-- Знать ты этого не можешь, но я дорого бы дал, чтобы твои слова были
правдой. Выглядят они достаточно неприглядно.
С этим я не мог не согласиться. Ребята на крыльце были явно
тяжеловесами, и шляпы их были надвинуты на лоб до самых глаз, так что лица
были в тени.
-- Хотел бы я знать, на каком мы находимся свете, -- сказал Рэндом.
Где-то в барабанных перепонках я почувствовал слабое дрожание и понял,
что Флора подула в свой собачий свисток. Так что, когда звон разбитого
стекла справа от меня смешался со звуками воя и рычания, это меня не
удивило.
-- Она свистнула собакам, -- сказал я. -- Шестерка волкодавов, которые
при других бы обстоятельствах перегрызли бы горло нам двоим.
Рэндом кивнул, и мы оба направились на звуки высаживаемых окон. Когда
мы подошли к гостиной, двое громил уже были в комнате, и у обоих были
пистолеты.
Я убил первого и упал, стреляя во второго. Рэндом перескочил через
меня, размахивая саблей, и я увидел, как голова громилы отделилась от
туловища.
К этому времени через окно в комнату проникли еще двое. Я расстрелял по
ним все патроны, одновременно вслушиваясь в рычание волкодавов вперемешку со
стрельбой, но уже не из моего пистолета.
Я увидел на полу трех мужчин и такое же количество Флориных псов. Мне
стало приятно от мысли, что мы разделались с половиной нападающих, и когда
оставшиеся влезли в окно, я убил одного из них способом, который поверг меня
в изумление.
Внезапно, не задумываясь, я схватил тяжелое дубовое кресло и швырнул
его через всю комнату -- футов на 30. Кресло сломало позвоночник одному из
громил.
Я бросился к двум другим, но прежде чем я успел добежать, Рэндом
проткнул одного из них саблей и откинул на пол, чтобы его прикончили собаки.
Потом он повернулся ко второму.
И этому, последнему оставшемуся в живых, ничего не удалось сделать.
Правда, он убил одну из собак, но это был последний сознательный поступок в
его жизни. Рэндом задушил его голыми руками.
На поверку вышло, что две собаки были убиты и одна тяжело ранена.
Рэндом избавил ее от дальнейших мучений быстрым ударом сабли, и мы принялись
изучать громил.
В их виде было что-то необычное.
В комнату вошла Флора и тоже стала помогать нам разбираться что к чему.
У каждого из них были красные, как бы налитые кровью глаза. Однако на
их лицах это выглядело вполне естественно. К тому же на каждом пальце у них
было по лишнему суставу.
Челюсти громил сильно выдавались вперед, когда я открыл одному из них
рот, то насчитал 44 зуба, каждый из которых был значительно больше
человеческого, и к тому же острее. Кожа на их лицах была толстой, серого
цвета и твердой на ощупь. Несомненно, были и другие отличия, но и этих было
вполне достаточно.
Мы собрали их оружие, и я подобрал себе три маленьких плоских
пистолета.
-- Они из Отражений, это вне сомнений, -- сказал Рэндом, и я кивнул
головой. -- И мне повезло. Они, кажется, совсем не ожидали, что у меня
окажется такое подкрепление -- брат-военный, да с полтонны собак.
Он подошел к выбитому окну и выглянул на улицу, и я не стал вмешиваться
в его действия, пусть сам смотрит.
-- Никого, -- сказал он через некоторое время. -- Уверен, что мы их
всех уложили.
После чего он закрыл тяжелые оранжевые шторы и придвинул к окну тяжелую
высокую мебель. Пока он возился, я обыскал карманы трупов.
Документов там не было никаких, но это уже меня особенно не удивило.
-- Пойдем обратно в библиотеку, -- сказал он, -- я так и не допил свой
виски.
Прежде , чем усесться за стол, он тщательно вытер клинок сабли и
повесил его на место. Тем временем я налил виски Флоре.
-- Так что будем считать, что временно я в безопасности, -- сказал
Рэндом. -- Да еще учитывая, что теперь нас трое в одной лодке.
-- Похоже на то, -- согласилась Флора.
-- Господи, у меня крошки во рту не было со вчерашнего дня, -- об'явил
Рэндом.
После чего Флора пошла сказать Кармелле, что теперь она может спокойно
выйти, ничего не опасаясь, запретив ей совать свой нос в гостиную и приказав
накрыть стол для обеда в библиотеке.
Как только дверь за Флорой закрылась, Рэндом повернулся ко мне и
спросил:
-- Какие у вас с ней отношения?
-- Не поворачивайся к ней спиной, если останетесь наедине.
-- Она все еще работает на Эрика?
-- Насколько я знаю, да.
-- Тогда что ты здесь делаешь?
-- Пытаюсь выманить сюда Эрика. Он знает, что единственный способ до
меня добраться -- это явиться сюда самому, и я хочу выяснить, насколько
велико это его желание.
Рэндом покачал головой.
-- Не думаю, что он пойдет на это. Да и какая ему выгода? Пока ты
здесь, а он там, для чего ему рисковать? Ведь его позиция сильнее. И если ты
захочешь это изменить, то это тебе придется отправиться к нему, а не
наоборот.
-- Я сам пришел к такому же заключению.
Глаза его сверкнули, и на губах заиграла старая усмешка. Он провел
рукой по своим соломенным волосам и поглядел мне прямо в глаза.
-- Ты собираешься рискнуть?
-- Может быть, -- ответил я.
-- Не играй со мной в кошки-мышки, мальчик. Да ведь у тебя все на лице
написано. Ты знаешь, мне почти что хочется присоединиться к тебе. Из всех
моих связей мне больше всего нравится секс и меньше всего -- Эрик.
Я закурил сигарету, обдумывая услышанное.
-- Ты думаешь, -- сказал он, пока я думал, -- "Могу ли я верить Рэндому
на этот раз? Он хитрый и коварный, и он, вне всякого сомнения предаст меня,
если только ему предложат более выгодную сделку". Верно?
Я кивнул.
-- Но все же, брат Корвин, вспомни, что хоть я и не делал для тебя
ничего особенно хорошего, я никогда не причинял тебе вреда. О, несколько
злых шуток, это я признаю. И, тем не менее, ты вполне можешь сказать, что из
всей нашей семьи мы лучше всех понимали друг друга, по крайней мере, не
путались друг у друга под ногами. Подумай. Кажется, я слышу шаги. Это или
Флора или служанка, так что давай поговорим о чем-нибудь другом. Хотя нет...
Быстрее! У тебя, надеюсь, есть с собой колода наших любимых фамильных карт?
Я покачал головой.
В эту минуту в комнату вошла Флора и сказала:
-- Сейчас Кармелла накроет на стол.
Мы выпили за предстоящий обед, и он подмигнул мне за ее спиной.
На следующее утро тела громил исчезли из гостиной, на ковре не было ни
одного пятна крови, окно было совсем новое, и Рэндом об'явил, что он "принял
надлежащие меры". Я не чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы
расспрашивать его подробнее.
Мы одолжили у Флоры ее Мерседес и поехали покататься. Окружающие меня
пригороды казались до странности измененными. Я никак не мог точно
сообразить, чего в них не хватало или было нового, но чувствовал, что что-то
было не так. Когда я попытался сообразить, что к чему, это вновь вызвало у
меня приступ головной боли, так что я решил временно принимать вещи такими,
какими они были.
Я сидел за рулем, Рэндом -- рядом со мной. Я небрежно заметил, что
хотел бы опять оказаться в Эмбере -- просто так, чтобы посмотреть, как он
отреагирует.
-- Меня всегда удивляло, -- ответил он, -- хочешь ли ты просто
отомстить, или за этим кроется что-то еще.
Это был ответ в стиле моего замечания -- я мог либо сказать что-то,
либо промолчать. Молчать я не хотел, а потому сказал свою коронную фразу:
-- Я много думал об этом и взвешивал свои шансы. Знаешь, может быть я и
"попробую".
Тут он повернул голову и бросил на меня один из своих взглядов ( до
этого он смотрел в боковое окно машины).
-- Наверное, каждый из нас мечтал о власти или, по крайней мере, думал
о ней. По крайней мере, у меня такая мысль возникала, хотя я и отказался от
нее сразу же. И, честно говоря, игра стоит свеч. Я знаю, ты сейчас
спрашиваешь меня, помогу я тебе или нет. Да, помогу. Хотя бы для того, чтобы
послать к черту всех остальных, -- он помолчал, потом спросил: -- Что ты
думаешь о Флоре? Сможет ли она принести нам пользу?
-- Сомневаюсь, -- ответил я. -- Если все будет предрешено, она,
конечно, присоединится к нам. Но что может быть сейчас предрешено?
-- Или потом, -- вставил он.
-- Или потом, -- согласился я, чувствуя, что такой ответ звучит так,
как нужно.
Я боялся признаться ему, в каком состоянии находилась моя память. Я
боялся также доверять ему целиком и полностью. Мне так много надо было
знать, и не к кому было обратиться. Я сидел за рулем и думал о своем
положении. Потом я спросил:
-- Так когда ты думаешь начать?
-- Как только ты будешь готов.
Вот я и дождался, наконец, и получил на орехи. Я абсолютно не знал, что
делать дальше.
-- Как насчет сейчас?
Он молчал, потом закурил сигарету, помоему, чтобы выиграть время. Потом
сказал:
-- Ну, хорошо. Когда ты там был в последний раз?
-- Так давно, что даже не помню. Я даже не уверен, как туда проехать.
-- Ху, хорошо. Сколько у тебя бензина?
-- Три четверти бака.
-- Тогда поверни налево и посмотрим, что будет.
Я повернул налево, и тротуары, мимо которых мы ехали, внезапно стали
сыпать искрами.
-- Черт! -- сказал он. -- Я шел здесь лет 20 тому назад. Что-то слишком
уж быстро я вспомнил то, что нужно.
Мы продолжали двигаться вперед, и я не переставал удивляться. Что, в
конце концов происходило? Небо стало отдавать зеленым, потом розовым. Я
закусил губу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего.
Мы проехали под мостом и когда выехали с другой стороны, небо вновь
приняло нормальный оттенок, но зато теперь нас со всех сторон окружали
большие желтые мельницы.
-- Не беспокойся, -- быстро сказал Рэндом. -- Могло быть и хуже.
Я заметил, что люди, мимо которых мы проезжали, были одеты довольно
странно, а дорога была из кирпича.
-- Сверни направо.
Я свернул.
Пурпурные облака закрывали солнце, начал накрапывать дождь. Дождь
усилился, небо расколола молния, забушевал ветер. Щетки дворника работали на
полную мощность, но и они мало помогали. Я включил фары и еще больше сбросил
скорость.
Я мог бы поклясться, что мы проехали мимо всадника на коне, скачущего в
противоположном направлении, одетого во все серое, с поднятым воротником и
низко опущенной головой, прячущегося от дождя.
Затем облака раздвинулись, и мы стали ехать вдоль морского берега.
Высоко вздымались волны, а огромные чайки носились низко над нами. Дождь
прошел, и я выключил дворники и фары.
Дорога на сей раз была из щебенки, но этого места я вовсе не узнавал. В
боковое зеркальце я не видел города, который мы только что проехали. Я
крепче сжал руль, когда мы неожиданно проехали мимо виселицы, на которой
болтался повешенный за шею скелет, время от времени раскачиваемый порывами
ветра.
Рэндом открыл окно, чтобы выбросить окурок, и леденящий ветерок пахнул
мне в лицо, наполнив собой машину. Потом он снова закрыл окно. У ветерка был
соленый, острый морской привкус.
-- Все дороги ведут в Эмбер, -- сказал он, как будто это была аксиомой.
Затем я вспомнил, что мне только вчера сказала Флора. Мне не хотелось
быть вероломным или обманщиком, которым он мог посчитать меня за то, что я
не сообщил ему этого раньше, но все равно я должен был сказать ему то, что
знал, не только ради его безопасности, но и ради моей собственной.
-- Знаешь, -- сказал я, -- когда ты вчера звонил, Флоры действительно
не было дома, и я уверен, что она пыталась проникнуть в Эмбер, но путь для
нее был закрыт.
Тут он засмеялся.
-- У этой женщины почти нет никакого воображения, -- ответил он. --
Конечно, в это время путь будет закрыт. В конце концов нам придется идти
пешком, в этом я не сомневаюсь, и чтобы попасть в Эмбер, нам потребуются все
наши силы и хитрость, если только мы вообще туда попадем. Она что, решила,
что сможет пройти как принцесса и путь ее будет устлан цветами? Она просто
набитая дура, к тому же достаточно вредная. Ведьма. Она не заслужила того,
чтобы жить, но не мне это решать -- пока. Сверни-ка здесь направо, --
неожиданно решил он.
Что происходило? Я знал, что в тех экзотических переменах, которые
происходили вокруг нас, виноват он, но я никак не мог понять, как он это
делает и куда мы в конце концов прибудем. Я знал, что мне необходимо понять,
в чем тут секрет, но я не мог просто спросить его, иначе он поймет, что сам
я ничего не знаю. И тогда я окажусь в полной его власти. Казалось, он ничего
не делал, только курил и смотрел в окно, но свернув направо, мы оказались в
голубой пустыне с розовым солнцем, сияющим над нашими головами на
переливающемся небе. В зеркальце, сзади, тоже простиралась пустыня -- на
многие мили, насколько хватало глаз. Да, интересный фокус.
Затем мотор закашлял, чихнул, опять плавно заработал. Потом еще раз.
Рулевое колесо под моими руками поменяло форму.
Оно приняло вид полумесяца и сидение, казалось, отодвинулось назад, сам
автомобиль приобрел более низкую посадку, а ветровое стекло чуть
приподнялось. Однако я ничего не сказал даже когда на нас обрушилась
фиолетовая песчаная буря.
Но когда буря пронеслась мимо, я чуть не вскрикнул от удивления.
Примерно в полумиле от нас множество машин на дороге сбились в одну
кучу. Все они стояли неподвжно, и я слышал, как они сигналили.
-- Скинь скорость, -- сказал он. -- Вот и первое препятствие.
Я сбросил газ, и нас обдало новым порывом ветра с песком. Я только
собирался включить фары, как буря окончилась, и я несколько раз моргнул,
чтобы убедиться, что не сплю.
Машин не было, гудки умолкли. Теперь вся дорога была в искрах, совсем
как раньше тротуары, и я услышал, как Рэндом невнятно ругает кого-то:
-- Убежден, что поменял направление именно так, как он этого хочет,
тот, кто поставил этот блок, и меня просто злость берет, что я сделал то,
что он от меня хотел -- самое очевидное.
-- Эрик? -- сказал я.
-- Может быть. Как ты думаешь, что нам сейчас делать? Изберем трудный
путь или поедем дальше и посмотрим, есть еще блоки или нет?
-- Давай еще немного проедем. В конце концов, это всего лишь первый.
-- Ну, хорошо, -- ответил он и добавил: -- Кто знает, каким будет
второй?
Второй блок был существом -- я не знаю, какое к нему еще можно было
подобрать слово. Оно, существо, было похоже на плавильную печь с руками,
шарящими по дороге, подбирающими автомобили и пожирающее их. Я ударил по
тормозам.
-- В чем дело? -- спросил Рэндом. -- Не останавливайся. Как нам еще
проехать мимо?
-- Я просто немного растерялся, -- сказал я, и он искоса бросил на меня
странный взгляд.
Я знал, что сказал совсем не то, что нужно.
Налетела еще одна песчаная буря, и когда прояснилось, мы опять катились
по ровной пустынной дороге. В отдалении виднелись башни.
-- Думаю, что надул его, -- сказал Рэндом. -- Пришлось закрутить
несколько перемещений в одно, а этого, по-моему, он не ожидал. В конце
концов, никто не может закрыть все дороги в Эмбер.
-- Что верно, то верно, -- я пытался хоть несколько исправить положение
после тех слов, когда он искоса посмотрел на меня.
Я стал думать о Рэндоме. Маленький, хлиплый человечек, который мог
погибнуть так же, как и я всего лишь вчера вечером. В чем была его сила? И о
каких Отражениях все время идет речь? Что-то говорило мне, что чем бы ни
были эти Отражения, мы сейчас двигались среди них. Но как? Это было явно
делом рук Рэндома, но так как он сидит спокойно, курит и вообще был весь на
виду, я решил, что проделывает это он с помощью своего мозга. Опять-таки
как? Я, правда, слышал, как он говорил, что вот тут надо "прибавить", а тут
"отнять", как будто вся вселенная была одним большим уравнением. Я решил --
и внезапно был уверен в правильности этого решения -- что он действительно
прибавляет и вычитает в видимом окружающем нас мире, чтобы подвести нас
ближе и ближе к этому странному месту -- Эмберу, и что это -- единственное
решение, способ попасть туда.
И я тоже кагда-то умел делать это. И ключ к этому умению, внезапно
понял я, лежал в понимании Эмбера. Но я не мог вспомнить.
Дорога резко свернула, пустыня кончилась, повсюду расстилались поля с
высокой голубой травой. Через некоторое время пошли небольшие холмы, и у
подножья третьего холма мостовая кончилась, и мы в'ехали на узкую грязную
дорогу. Она была довольно ухабистой и кружила среди других высоких холмов,
на которых рос небольшой колючий кустарник.
Примерно через полчаса холмы кончились, и мы в'ехали в лес из толстых
квадратных деревьев с множеством дупел в стволах, с причудливо изрезанными
листьями осеннего желтого и пурпурного цвета.
Начал накрапывать небольшой дождик, сгустились тени. От мокрых листьев,
лежащих на земле, поднимался бледный туман. Откуда-то справа послышался
звериный вой.
Рулевое колесо поменяло форму еще три раза, в последнем варианте
превращаясь в деревянный пятиугольник. Автомобиль стал большим и высоким и
на его капоте неведомо откуда появилось украшение в форме птицы фламинго. На
сей раз я удержался от каких бы то ни было замечаний и ограничился тем, что
молча пытался приспособиться к сидению, которое все время тоже меняло форму,
и к управлению непривычным автомобилем. Рэндом, однако, посмотрел на рулевое
колесо после его последнего превращения, покачал головой. И внезапно деревья
стали значительно выше, с гроздьями лиан и множеством паутины, а машина
вновь приобрела почти прежний вид. Я посмотрел на стрелку указателя бензина
и увидел, что у нас осталось еще полбака.
-- Пока что мы движемся вперед, -- заметил мой брат, и я согласно
кивнул головой.
Дорога внезапно расширилась и стала асфальтовой. По обеим ее сторонам
расположились каналы, в которых текла грязная вода. Листья, маленькие ветки
и разноцветные перышки плыли по ее поверхности. Внезапно я ощутил легкость
во всем теле, и у меня закружилась голова.
-- Дыши медленнее и глубже, -- сказал Рэндом. -- Попробуем здесь пойти
напрямик, и атмосфера, и гравитация некоторое время будут другими. По-моему,
нам до сих пор здорово везло, и я постараюсь воспользоваться этим до конца
-- под'ехать так близко, как только можно, и чем быстрее, тем лучше.
-- Неплохо придумано, -- заметил я.
-- Может быть, да, а может быть, и нет, но по крайней мере, игра стоит
свеч... Осторожно!
Мы как раз в'ехали на холм, на вершине которого показался грузовик,
несущийся теперь нам навстречу. Ехал он не с той стороны дороги. Я резко
свернул в сторону, пытаясь об'ехать его, но и грузовик повернул туда же. В
самый последний момент мне пришлось резко свернуть и вырулить на мягкую
грязь обочины, почти у канала, только чтобы не столкнуться. Справа от меня
завизжали тормоза. Грузовик остановился. Я попытался дать задний ход и снова
выбраться на дорогу, но машина прочно засела в мягкой грязи.
Затем я услышал, как хлопнула дверь, и увидел водителя, выбирающегося
из правой дверцы машины, что означало -- мы, вернее всего, ехали не с той
стороны дороги, а не он. Я был убежден, что нигде в Соединенных Штатах не
было левостороннего движения, такого как в Англии, но к этому времени я
давно уже не сомневался, что мы покинули Землю, которую я знал.
Грузовик был мощным бензовозом. На борту его было написано большими
красными буквами ЗУНОКО, а внизу, помельче, девиз: "Мы ездим по всему миру!"
Когда я вышел из машины и попробовал извиниться перед подошедшим водителем,
он покрыл меня матом. Это был внушительный мужчина, одного роста со мной, но
с почти квадратной фигурой, и в одной руке у него был зажат большой гаечный
ключ.
-- Послушайте, я ведь извинился, -- сказал я ему. -- Чего вы еще
хотите? Никто не пострадал, и машины тоже целы.
-- Таких дураков-водителей нельзя и близко подпускать к рулю! -- взвыл
он. Вы -- угроза для общества!
В это время из машины вышел Рэндом, и в руке его был пистолет.
-- Послушайте, мистер, убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову! --
сказал он.
-- Убери пистолет, -- сказал я ему, но он поднял оружие и спустил
предохранитель, прицелившись в шофера.
На лице последнего отчетливо выразился страх, у него даже отвисла
нижняя челюсть. Он повернулся и бросился бежать. Рэндом поднял пистолет и
тщательно прицелился в удаляющуюся спину. Мне удалось отбить его руку в
сторону как раз в тот момент, когда он спустил курок. Пуля ударилась в
мостовую и отлетела рикошетом в сторону.
Рэндом повернулся ко мне, и лицо его было почти белым от гнева.
-- Черт бы тебя побрал! -- воскликнул он. -- Пуля могла угодить в
бензобак!
-- Она также могла попасть в того шофера.
-- Так что с того? Мы не воспользуемся этой дорогой по крайней мере
целое их поколение. Этот ублюдок осмелился оскорбить принца Эмбера! Когда я
стрелял, я думал о ТВОЕЙ чести.
-- Я сам в состоянии защитить свою честь, -- и чувство холодной
могущественной ненависти и страсти внезапно охватило меня и заставило
сказать: -- Потому что он был мой, и это я, а не ты властен был убить его
или помиловать по своей воле.
И меня переполнило чуветво ярости.
Тогда он склонил передо мной голову, и как раз в это время дверца
грузовика захлопнулась и послышался шум удаляющегося мотора.
-- Прости меня, брат. Прости, что я осмелился. Но я был возмущен, когда
услышал, как один из них разговаривает с тобой. Я понимаю, что мне следовало
подождать, пока ты сам не решишь, что с ним делать или, по крайней мере,
испросить у тебя разрешения прежде чем действовать.
-- Ну ладно, все позади. Давай попробуем теперь выбраться на дорогу и
поехать дальше, если это, конечно, нам удастся.
Задние колеса увязли примерно до середины дисков, и пока я смотрел на
них, пытаясь сообразить, что бы такое придумать, Рэндом окликнул меня:
-- Порядок, я ухватился за передний бампер. Возьмись за задний и давай
вынесем его на дорогу, только теперь уже с левой стороны.
Он шутил. Правда, он говорил что-то о меньшей гравитации, но этого я
почти не чувствовал. Я знал, что я -- человек сильный, но у меня были свои
сомнения по поводу того, что я могу поднять Мерседес за задний бампер. Но с
другой стороны, мне ничего не оставалось делать, потому что он ожидал от
меня именно этого, а я не мог допустить, что бы он узнал о странных провалах
в моей памяти. Так что я наклонился, ухватился поудобнее, выдохнул воздух и
напряг ноги. С чавкающим звуком задние колеса выскочили из влажной грязи. Я
держал свой конец машины примерно в двух футах от земли! Это было тяжело,
черт побери! Это было тяжело, но я мог это сделать!
С каждым шагом я увязал в землю футов на 6. Но я нес машину, и Рэндом
делал то же самое с другой стороны. Мы поставили автомобиль на дорогу, и он
слегка качнулся на амортизаторах. Затем я снял ботинки, вылил из них жидкую
грязь, вычистил пучком травы, выжал носки, отряхнул манжеты брюк и закатал
их, бросил ботинки с носками на заднее сидение, вытер ноги, сел за руль
босиком.
Рэндом сел рядом, хлопнул дверцей и сказал:
-- Слушай, я еще раз хочу сказать, что очень виноват перед тобой...
-- Брось! Я уже все забыл.
-- Да, но мне хочется, чтобы ты на меня не сердился.
-- Я не сержусь, -- сказал я. -- Просто на будущее, удержись от
убийства в моем присутствии, вот и все.
-- Можешь не сомневаться, -- пообещал он.
-- Тогда поехали дальше.
И мы поехали. Мы понеслись по каньону среди скал, затем очутились в
городе, который, казалось, был сделан полностью из стекла или
стеклозаменителя, с высокими зданиями, хрупкими и непрочными на вид, и с
людьми, на которых светило розовое солнце, высвечивая их внутренние органы и
остатки их недавних обедов. Когда мы проезжали мимо, они останавливались и
глазели на нас. Они собирались на углах улиц толпами, но ни один не
попытался задержать нас или перейти дорогу перед нашей машиной.
-- Жители этого города, несомненно, будут рассказывать об этом
происшествии долгие годы, -- заметил Рэндом.
Я кивнул.
Затем дорога кончилась и мы поехали по поверхности, которая казалась
нескончаемым листом силикона. Через некоторое время он сузился и вновь
перешел в нашу дорогу, а потом справа и слева от нас появились болота:
низколежащие, коричневые по цвету и вонючие. В одном из них я увидел -- в
этом я мог бы поклясться -- диплодока, который поднял голову и довольно
неодобрительно глядел на нас.
Затем над нашими головами пронеслось, громко хлопая крыльями, похожее
на летучую мышь создание. Небо сейчас было коричневоголубого цвета, а солнце
на нем было бледнозолотым.
-- У нас осталось меньше четверти бака бензина, -- сказал я.
-- Хорошо, -- сказал Рэндом. -- Останови машину.
Я нажал на тормоза и откинулся в кресле. Прошло довольно много времени
-- минут 5-6 -- а он все молчал.
-- Поехали, -- наконец сказал он.
Мили через три мы под'ехали к какой-то баррикаде из стесанных бревен, и
я начал об'езжать ее. С одной ее стороны были ворота, и Рэндом сказал мне:
-- Остановись и посигналь.
Я так и сделал, и через некоторое время деревянные ворота распахнулись
вовнутрь.
-- В'езжай смело, опасности нет, -- сказал он.
Я в'ехал, и слева от себя увидел три колонки с бензином, а неподалеку
-- маленькое здание, какие я тысячами видел раньше при более ординарных
обстоятельствах. Я под'ехал к одной из колонок и стал ждать. Человек,
вышедший из домика, был около пяти футов ростом, как пивная бочка в обхвате,
с похожим на клубниченку носом и шириной плеч как минимум в ярд.
-- Что угодно? -- спросил он. -- Заправить бак?
-- Просто бензин, -- ответил я.
-- Подвиньте немного машину, -- он указал, куда.
Я пододвинул машину и спросил Рэндома:
-- А мои деньги здесь годятся?
-- А ты посмотри на них.
Я открыл бумажник. Он был туго набит оранжевыми и желтыми купюрами с
римскими цифрами на углах и инициалами "Д.Р."
Он ухмыльнулся, глядя, как я разглядываю купюры.
-- Вот видишь, я позаботился обо всем.
-- Ну и чудо. Между прочим, я проголодался.
Мы стали оглядываться вокруг и увидели рекламу человека, который
подавал кентуккийского цыпленка-гриль совсем рядом. Реклама горела неоном.
Земляничный нос пошаркал ногой по какому-то бугорку на земле, чтобы
сравнять его, повесил брезентовый шланг, подошел к нам и сказал:
-- Восемь Драхм Регумз.
Я нашел оранжевую бумажку с 5 Д.Р. и еще три с 1 Д.Р. и протянул их
ему.
-- Спасибо, -- он сунул деньги в карман. -- Проверить масло и воду?
-- Давайте.
Он долил в радиатор немного воды, сказал, что уровень масла в норме и
пару раз протер ветровое стекло грязной тряпкой. Затем он помахал рукой и
пошел обратно в домик.
Мы доехали до местечка под названием Кенни Руа и купили небольшую
корзину жареных цыплят-гриль и большой кувшин пива. Затем мы помылись на
улице, погудели у ворот и подождали, пока нам их не открыл человек с
алебардой через плечо.
Затем мы снова выехали на дорогу.
Впереди нас показался динозавр. Он посмотрел на нас, поколебался, потом
свернул налево. Над головой пролетели еще три птеродактиля.
-- Мне больно отказываться от неба Эмбера, -- сказал Рэндом...
И что бы это ни значило, я утвердительно хмыкнул в ответ.
-- Но я боюсь сделать все сразу, -- продолжал он, -- нас может
разорвать на куски.
-- Согласен, -- согласился я.
-- С другой стороны, это место мне тоже не особенно нравится.
Я кивнул головой, мы продолжали ехать вперед, а силиконовая равнина
кончилась, уступив место каменистой. Я осмелился спросить:
-- Что ты сейчас делаешь?
-- Теперь у нас есть небо, так что я попытаюсь сделать что-нибудь с
равниной.
И каменистая поверхность стала превращаться в отдельные булыжники,
когда мы ехали по ней. Под булыжниками проглядывала обнаженная черная земля.
Еще через несколько минут я увидел островки зелени. Сначала их было немного,
но трава была ярко-ярко зеленой, такой я ее никогда не видел на Земле,
которую я знал. Скоро травы стало больше. Через некоторое время на нашем
пути стали попадаться отдельные деревья. Затем лес. Но что за лес!
Я никогда еще не видел таких деревьев, могущественных и величественных,
глубокого богатого зеленого цвета с крапинками золота. Они возвышались,
подавляли. Это были огромные сосны, дубы, клены и много других деревьев,
названий которых я не знал. В них шелестел ветерок с фантастически приятным,
нежным запахом, который так и обвевал меня, когда я опустил окно.
-- Арденнский Лес, -- сказал человек, который был моим братом, и я
знал, что он меня не обманывает, и я одновременно и любил его, и завидовал
ему в его мудрости и знаниях, которых лишился.
-- Брат, -- сказал я. -- Ты все делаешь правильно. Даже лучше, чем я
этого ожидал. Спасибо тебе.
Мои слова привели его в некоторое недоумение. Как будто до сих пор он
не слышал от своей родни никогда ни одного хорошего слова...
-- Я делаю все, что в моих силах, -- ответил он. -- И обещаю тебе, что
так будет до самого конца. Посмотри только! Теперь у нас есть и небо, и лес!
Пока что все идет настолько хорошо, что даже не верится! Мы прошли больше
половины пути, и ничего еще не остановило нас по-настоящему. Я считаю, нам
здорово везет. Ты дашь мне Регентство?
-- Да, -- сказал я, не понимая, что это могло значить, но чувствуя, что
хочу удовлетворить его просьбу, если это действительно в моих силах.
Он кивнул головой.
-- Тебя можно держаться, -- сказал он.
Он был маленьким хитрецом с маниакальной склонностью к убийствам,
который, как я вспомнил, вечно против чего-то восставал. Наши родители
пытались наказать его в прошлом, но я помнил, что у них это не получилось
достаточно убедительно. И я внезапно понял, что у нас с ним были одни и те
же родители, не так как в случае со мной и Каином, Блейзом и Фионой. Насчет
других я не помнил, но тут был твердо уверен.
Машина шла по жесткой твердой дороге, среди царственных деревьев.
Казалось, им не было ни конца, ни края. Я чувствовал себя здесь спокойно и
хорошо. Изредка из придорожного кустарника выскакивал испуганный олень или
удивленная лиса. Солнечный свет лучами проникал сквозь листья, становясь
похожим на восточный редкий музыкальный инструмент. Ветерок пах влагой и нес
с собой животворные запахи. Я понял, что хорошо знаю это место, что не раз в
прошлом гулял по этой дороге. Я ездил через Арденский Лес верхом, гулял по
нему, охотился в нем, лежал на спине под многими из его толстых ветвей,
закинув руки за голову, глядя в небо. Я взбирался по многим из этих
великанов и смотрел на зеленый мир, расстилающийся передо мной внизу и
постоянно переливающийся.
-- Как мне здесь нравится, -- сказал я, почти не понимая, что говорю
вслух, пока Рэндом не ответил:
-- Ты всегда любил этот лес.
Мне показалось, что в голосе его проскользнула нотка удивления. Но я не
был уверен. Затем в отдалении я услышал какой-то звук и понял, что это
прозвучал охотничий рожок.
-- Прибавь скорость, -- внезапно сказал Рэндом. -- Похоже, что это
охотничий рожок Джулиана.
Я повиновался. Звук рожка прозвучал еще раз, уже ближе.
-- Эти его проклятые гончие растерзают автомобиль на кусочки, а его
птицы выклюют нам глаза! Надо же было наткнуться на него, когда он так
хорошо подготовлен к этой встрече. За чем бы он сейчас ни охотился, я знаю,
он с наслаждением бросит любую дичь ради такой добычи, как два его брата.
-- Живи сам и дай жить другим, -- вот моя философия на сегодня, --
заметил я.
Рэндом ухмыльнулся.
-- Что за рыцарство! Могу поспорить, что оно продлится целых пять
минут!
Затем звук рожка послышался еще ближе, и он выругался.
-- Черт!
На спидометре стрелка остановилась на цифре 75 миль, а ехать быстрее по
такой дороге я боялся. А рожок звучал все ближе и ближе -- три долгих
протяжных звука, и неподалеку слева я услышал лай гончих.
-- Мы сейчас почти на настоящей Земле, хотя все еще далеко от Эмбера,
-- сказал мой брат. -- Бесполезно пробовать бежать через примыкающие
Отражения, потому что, если он действительно преследует нас, он нас
настигнет и там. Или его тень.
-- Что будем делать?
-- Прибавь еще газу и будем надеяться, что он все-таки гонится не за
нами.
И звук рожка послышался еще раз, на сей раз практически рядом.
-- На чем это он скачет? -- спросил я. -- На локомотиве?
-- Насколько я могу судить, на Моргенштерне, самом могучем и быстром
коне, которого он когда-либо создавал.
Я задумался над этим последним словом, вспоминая, что это все могло
значить. Да, верно, подсказал мне мой внутренний голос. Он действительно
создал Моргенштерна из Отражений, придав этому зверю силу и скорость
урагана. Я вспомнил, что всегда боялся этого коня, и тут я увидел его.
Моргенштерн был почти на метр выше любого из коней, которых мне
доводилось видеть. Глаза его были мертвого цвета, как у немецкой овчарки,
седая грива развевалась по ветру, копыта блестели как отполированная сталь.
Он несся за нащей машиной как ветер, а в седле его, пригнувшись, скакал
Джулиан. Совсем такой, как на игральной карте, с длинными черными волосами,
ослепительно голубыми глазами, одетый в белые сверкающие доспехи.
Джулиан улыбнулся нам и помахал рукой, а Моргенштерн вскинул вверх
голову и его великолепная грива взметнулась на ветру, как флаг. Ноги его
мелькали с такой скоростью, что их не было видно.
Я вспомнил, что Джулиан однажды заставил своего подручного одеть мою
старую одежду и мучать лошадь. Вот почему она чуть не убила меня в тот день
охоты, когда я спешился, чтобы освежевать оленя.
Я снова поднял окно машины, чтобы зверь не смог по запаху определить,
что я нахожусь в ней. Но Джулиан заметил меня, и мне казалось, что я
понимаю, что это означало. Вокруг него бежали штурм-гончие с их жесткими
твердыми телами и зубами, крепкими, как сталь. Они тоже взяты из Отражения,
потому что ни один пес не мог выдержать такой убийственной гонки. Но я знал
с твердой уверенностью, что все, что раньше было для меня нормальным, таким
здесь не было. Джулиан сделал нам знак остановиться, и я посмотрел на
Рэндома, который утвердительно кивнул в ответ.
-- Если мы не остановимся, он нас просто уничтожит, -- заметил он.
Так что я нажал на тормоз, сбросил скорость и остановился.
Моргенштерн взвился в воздух, присел на задние ноги, поднял передние и
ударил в землю копытами. Собаки кружили неподалеку с высунутыми языками,
тяжело вздымающимися боками. Лошадь была покрыта блестящей пленкой, и я
знал, что это ее пот.
-- Какой сюрприз! -- сказал Джулиан своим медленным, почти ленивым
голосом.
Это была его манера разговаривать, и пока он говорил, большой орел с
темно-зеленым оперением, круживший у нас над головами, опустился и уселся
ему на плечо.
-- Вот именно, ничего не скажешь, -- ответил я. -- Как поживаешь?
-- О, прекрасно, -- небрежно бросил он. -- Как всегда. А как дела у
тебя и брата Рэндома?
-- В полном здравии, -- ответил я, а Рэндом кивнул головой и добавил:
-- Я думаю, что в эти неспокойные времена ты найдешь для себя другую
забаву, кроме охоты.
Джулиан чуть наклонил голову и иронически посмотрел на него сквозь
боковое стекло, сказав:
-- Мне доставляет наслаждение убивать зверей. И я постоянно думаю, что
и своих родственников тоже.
По моей спине пробежал ощутимый холодок.
-- Меня отвлек от охоты шум вашей машины. Я сначало даже и представить
себе не мог, что в ней окажетесь именно вы. Насколько я понимаю, вы
путешествуете не просто ради удовольствия, а едете куда-то, скажем, в Эмбер,
не так ли?
-- Так, -- согласился я. -- Могу я полюбопытствовать, почему ты здесь,
а не там?
-- Эрик послал меня наблюдать за этой дорогой, -- сказал он, и рука моя
невольно легла на рукоятку одного из пистолетов, заткнутых за пояс.
У меня возникло такое чувство, что доспехи его не пробить. Я подумал,
что придется стрелять в Моргенштерна.
-- Ну что ж, братья, -- он улыбнулся. -- Я рад, что вы вернулись и
пожелаю вам доброго пути. До свидания.
И с этими словами он повернулся и поскакал я лес.
-- Давай-ка уберемся поскорее отсюда подобру-поздорову. -- сказал
Рэндом. -- Наверное, он собирается устроить засаду, а может, опять начнет
преследование.
Тут он вытащил свой пистолет из-за пояса и положил его на колени. Я
поехал вперед, теперь уже с довольно умеренной скоростью.
Минут через пять, когда я стал дышать поспокойнее, послышался звук
рожка. Я нажал газ, зная, что он все равно нас догонит, но желая выиграть
как можно больше времени и попытаться уехать как можно дальше вперед. Нас
заносило на виражах, мы пролетали холмы и равнины. Один раз я чуть было не
наехал на оленя, но в последний момент все-таки об'ехал его, не ударившись и
не сбавляя скорости.
Звук рожка послышался еще ближе, и Рэндом начал бормотать про себя
неприличные ругательства.
У меня было такое чувство, что нам предстояло еще довольно долго ехать
по лесу, и это меня отнюдь не успокаивало.
Мы выехали на небольшой ровный участок дороги, и около минуты я мог
вести машину почти с максимальной скоростью. Рожок Джулиана чуть отдалился.
Но затем мы выехали на тот участок леса, где дорога все время делала крутые
зигзагообразные повороты, и мне пришлось сбросить газ. Джулиан вновь начал
догонять нас.
Через шесть минут он показался в зеркале заднего обзора, летя вдоль
дороги с гончими, лающими и скачущими вокруг него.
Рэндом опустил свое окно, высунулся из него и начал стрелять.
-- Черт бы побрал эти доспехи! -- сказал он. -- Я уверен, что попал в
него дважды, а он даже не покачнулся!
-- Мне бы очень не хотелось убивать этого коня, -- заметил я, -- но все
же попробую.
-- В него я тоже стрелял несколько раз, -- он с отвращением швырнул
разряженный пистолет на пол кабины и вынул из-за пояса другой. -- Но либо я
куда более плохой стрелок, чем я думал, либо правду говорят, что
Моргенштерна может убить только серебряная пуля.
Из оставшейся обоймы он убил, однако, шестерых псов, но их осталось
еще, по меньшей мере, две дюжины. Рэндом сказал мне:
-- Последнюю обойму я оставлю для головы Джулиана, если он под'едет
достаточно близко! -- он уложил из одного из моих пистолетов еще пятерых
псов.
Сейчас они находились от нас всего в пятидесяти футах, и все время
нагоняли, так что я изо всех сил ударил по тормозам. Несколько собак не
успели отскочить вовремя, но Джулиан внезапно исчез, и над машиной
пронеслась огромная тень. Моргенштерн перепрыгнул через машину. Он заржал, и
в то же время, как всадник развернул лошадь лицом к нам, я дал газ и машина
рванулась вперед.
Величественным скачком Моргенштерн отпрыгнул в сторону. В зеркальце я
увидел, как две собаки уцепились за задний бампер, оторвали его и вновь
кинулись в погоню. Несколько собак валялись мертвыми на дороге, но их все
еще оставалось 16-17.
-- Великолепно, -- сказал Рэндом. -- Но тебе повезло, что они не
кинулись на колеса, иначе от резины остались бы одни только клочья.
Наверное, им раньше никогда не приходилось загонять такую дичь , как
автомобиль.
Я отдал ему свой последний пистолет, сказав:
-- Постарайся убить как можно больше собак.
Он расстрелял обойму спокойно, со снайперской точностью, и собак стало
на 6 меньше.
А Джулиан скакал теперь рядом с машиной, и в руке у него была шпага.
Я нажал на гудок, надеясь вспугнуть Моргенштерна, но ничего не вышло. Я
свернул в их сторону, но Моргенштерн грациозно прыгнул и избежал удара.
Рэндом низко пригнулся на сидении, держа пистолет в правой руке, положив его
на согнутый локоть левой и целясь мимо меня.
-- Не стоит пока стрелять, -- сказал я. -- Постараюсь взять его так.
-- Ты сумасшедший, -- сказал он мне, в то время как я вновь резко
ударил по тормозам.
Тем не менее пистолет он опустил.
Как только машина остановилась, я распахнул дверцу и выскочил. О, черт,
я ведь был босиком! Проклятье.
Я нырнул под удар его шпаги, схватил его за руку и выбросил из седла.
Он ударил меня по голове своим бронированным левым кулаком, и у меня
посыпались искры из глаз от невыносимой боли.
Он лежал там, куда упал, как пьяный, а вокруг меня прыгали собаки,
пытаясь укусить, а Рэндом отбивал их ногами. Я поднял шпагу Джулиана,
которая валялась рядом, и приставил ее острие к его горлу.
-- Прикажи им убраться! -- закричал я. -- Или я пригвозжу тебя к земле!
Он стал резко что-то выкрикивать собакам, те отошли в сторону,
недовольно ворча. Рэндом держал Моргенштерна за уздечку, но он с трудом
справлялся с конем.
-- Ну, а теперь, дорогой мой брат, -- спросил я, -- что ты можешь
сказать в свою защиту?
В его глазах зажегся холодный голубой огонь, но на лице ничего не
отразилось, оно оставалось бесстрастным.
-- Если ты собираешься убить меня, то не мешкай.
-- А вот это я сделаю тогда, когда мне этого захочется, -- сообщил я
ему, сам не зная, почему, невольно наслаждаясь комьями грязи, прилипшими к
его белым доспехам. -- А пока что скажи мне, что даешь за свою жизнь?
-- Все что я имею, можешь не сомневаться.
Я отступил на шаг назад.
-- Вставай и садись в машину, на заднее сидение.
Он молча встал, и я отобрал у него кинжал, прежде чем он уселся. Рэндом
уселся спереди, на свое место, но направил пистолет с последней обоймой в
голову Джулиана.
-- Почему ты просто не убьешь его? -- спросил он.
-- Я думаю, он нам пригодится. Есть много вещей, которые я хотел бы
узнать. Да к тому же нам предстоит еще долгий путь, -- ответил я Рэндому.
Я включил зажигание и тронулся с места.
Собаки дружно припустились за машиной, а Моргенштерн скакал сбоку,
стараясь не отставать от нас.
-- Боюсь, что я немного стою как пленник, -- заметил Джулиан. -- И даже
если ты станешь меня пытать, я не смогу сказать тебе больше того, что знаю,
а знаю я немного.
-- Вот с этого и начни, -- сказал я.
-- Когда начался весь этот ад, позиция Эрика была самой сильной, ведь
он оставался в Эмбере. По крайней мере, я посчитал именно так и предложил
ему свои услуги. Если бы это был один из вас, я, вероятно, поступил бы так
же. Эрик поручил мне охрану Арденнского Леса, ведь это -- один из основных
маршрутов. Жерар контролирует южные подступы, а Каин -- северные воды.
-- А Бенедикт? -- спросил Рэндом.
-- Не знаю. Я ничего не слышал. Может быть, он с Блейзом. А может, в
одном из Отражений. Я просто еще ничего не слышал о том, что произошло.
Может быть, он даже мертв. Прошло много лет с тех пор, как я о нем слышал.
-- Сколько людей у тебя в Арденне? -- спросил Рэндом.
-- Больше тысячи. Некоторые из них почти наверняка наблюдают за вами
даже сейчас.
-- И если они не хотят, чтобы ты неожиданно скончался, это все, чем они
ограничатся, -- сказал Рэндом.
-- Ты безусловно прав. Должен признаться, Корвин, что ты поступил очень
проницательно, взяв меня в плен, а не убив на месте. Может, тебе и удастся
теперь проехать через лес.
-- Ты говоришь это только потому, что хочешь жить, -- ответил ему
Рэндом.
-- Конечно, я хочу жить. Могу я надеяться?
-- За что?
-- За ту информацию, которую вам дал.
-- Ты почти ничего не рассказал, -- рассмеялся Рэндом, -- и я уверен,
что под пыткой твой язык развязался бы куда больше. Но это мы посмотрим,
когда представится случай остановиться, а, Корвин?
-- Посмотрим, -- сказал я. -- Где Фиона?
-- По-моему, где-то на юге, точно не знаю.
-- А Дейдра?
-- Не знаю, -- вновь ответил Джулиан.
-- Льювилла?
-- В Рембре.
-- Ну, хорошо, -- сказал я. -- По-моему, ты действительно сказал все,
что знаешь.
-- Да.
Мы продолжали ехать в молчании, и постепенно лес начал редеть. Я давно
уже потерял из виду Моргенштерна, хотя иногда видел орла Джулиана, который
пролетал над нами. Дорога свернула, и теперь мы направлялись к довольно
узкому месту -- проходу между двумя пурпурными горами.
-- Удобное место, чтобы поставить на дороге заслон, -- заметил Рэндом.
-- Звучит правдоподобно, -- ответил я. -- Ты как считаешь, Джулиан?
-- Да, -- вздохнул он. -- Скоро будет. Но я думаю, у вас не вызовет
затруднений проехать его.
Затруднений не было. Когда мы под'ехали к воротам и сторож в зеленом с
коричневым подошел, я указал большим пальцем на заднее сидение и спросил:
-- Понятно?
Ему было все понятно, и нас он тоже узнал. Он поспешил открыть ворота и
отсалютовал нам.
Прежде чем мы проехали через весь перевал, перед нами открылись еще
двое ворот, и где-то по пути орел отстал. Мы поднялись в гору уже на
несколько тысяч футов, и я остановил машину у обрыва. Справа не было ничего,
кроме глубокой пропасти.
-- Выходи, -- сказал я. -- Пришла пора тебе размять ноги.
Джулиан побледнел.
-- Я не буду унижаться, -- сказал он. -- И не буду вымаливать у вас
жизнь, -- он вышел из машины.
-- Вот черт! -- сказал я. -- Передо мной так давно никто не унижался!
Жаль. Ну что ж, подойди к краю и стань вот здесь... Чуть ближе, пожалуйста.
И Рэндом продолжал держать пистолет нацеленным в его голову.
-- Совсем недавно, -- продолжал я, -- ты говорил, что предложил бы свою
помощь каждому, кто оказался бы на месте Эрика.
-- Да.
-- Посмотри вниз.
Он посмотрел вниз далеко-далеко. Я сказал:
-- Хорошо. Запомни то, что ты говорил, если все неожиданно переменится.
И запомни, кто подарил тебе жизнь, в то время как любой другой отобрал бы ее
у тебя. Поехали, Рэндом. Нам пора.
Мы оставили его стоять на самом краю пропости. Он тяжело дышал, и брови
его был сдвинуты вместе.
Мы добрались до вершины перевала и тут бензин почти кончился. Я
поставил передачу на нейтраль, выключил мотор, и машина начала свой долгий
спуск вниз.
-- Я сейчас думаю о том, -- сказал Рэндом, -- что ты не потерял былой
прозорливости ума и проницательности. Я, наверное, все-таки убил бы его
после того, что он пытался с нами сделать. Но думаю, что ты поступил
правильнее. Мне кажется, он поддержит нас, если нам удастся в чем-то
переиграть Эрика. А тем временем он, вне всяких сомнений, доложит обо всем
случившемся Эрику.
-- Естественно, -- сказал я.
-- И у тебя было больше причин хотеть его смерти, чем у любого из нас.
-- Личные чувства мешают хорошей политике, -- улыбнулся я, --
юридическим решениям и деловым отношениям.
Рэндом закурил две сигареты и протянул одну мне. Глядя вниз сквозь
сигатетный дым, я впервые увидел это море.
Вдруг я подумал, что говорю на языке, который я и не представлял, что
знаю. Я читал балладу о "Морепроходцах", а Рэндом внимательно слушал и ждал,
пока я кончу. Когда я замолчал, он спросил меня:
-- Многие говорили, что балладу эту написал ты сам. Это правда?
-- Это было так давно, -- ответил я ему, -- что я уже и не помню.
Дорога все больше и больше уклонялась влево, и по мере того, как мы
постепенно в'езжали в покрытую деревьями долину, море открывалось перед
нашими глазами.
-- Маяк Карбы, -- сказал Рэндом, указывая рукой на грандиозную серую
башню, возвышавщуюся над водой, и тут я понял, что мы говорили больше не
по-английски, а на языке, который назывался Тари.
Примерно через полчаса мы окончательно спустились с гор. Я продолжал
катиться по инерции так долго, как это было можно, потом опять включил
мотор. При его звуке стайка черных птиц выпорхнула из ближайшего кустарника
слева от нас. Серая, похожая на волну тень взметнулась из-за дерева и
нырнула в самую гущу кустарника. Олень, невидимый до сих пор, умчался прочь.
Мы ехали по лесистой долине, хотя деревьев в ней было не так много, как в
Арденнском лесу, и неуклонно приближались к далекому морю.
Слева и сзади остались возвышающиеся горы. Чем дальше мы в'езжали в
долину, тем более изменений происходило с моей одеждой. Куртка была отделана
по швам серебряным жгутом.
Приглядевшись внимательнее, я понял, что с наружной стороны моих брюк
тоже шли строчки серебряной отделки.
-- Кажется, я одет достаточно эффектно, -- сказал я, глядя на реакцию
Рэнндома.
Он ухмыльнулся, и я увидел, что у него тоже откуда-то появилась другая
одежда; коричневые с красным брюки и оранжевая рубашка с коричневым
воротником и манжетами. Коричневая фуражка с желтым козырьком лежала рядом
на сидении.
-- А я все думал, когда же ты, наконец, заметишь, -- ответил он. -- Как
себя чувствуешь?
-- Прекрасно, -- сказал я, -- и, кстати, у нас почти не осталось
бензина.
-- Сейчас уже поздно что-либо предпринимать по этому поводу. Мы теперь
в реальном мире, и работа с Отражениями потребует огромного напряжения. К
тому же она не останется незамеченной. Боюсь, нам придется бросить машину.
Нам пришлось бросить ее примерно через две с половиной мили. Я с'ехал
на обочину дороги и остановился. Солнце посылало нам свой прощальный
западный поклон, и тени значительно удлинились. Я полез на заднее сидение,
где мои ботинки превратились в черные сапоги, и что-то зазвенело, когда моя
рука нащупала их.
Я держал в руках относительно тяжелую серебряную шпагу в ножнах. Ножны
были точно по размеру застежек на моем поясе. Там же, на заднем сидении,
лежал черный плащ с застежкой в форме серебряной розы.
-- А ты думал, они уже потеряны навсегда? -- спросил Рэндом.
-- Почти что, -- ответил я.
Мы захлопнули дверцы машины и пошли вперед. Вечер был прохладный и
напоен терпкими ароматами. На востоке уже начали появляться звезды, а солнце
почти скрылось. Мы шли по дороге, и Рэндом внезапно заметил:
-- Не могу сказать, чтобы это мне нравилось.
-- Что ты имеешь в виду?
-- Пока что нам все слишком легко удавалось. Мне это не нравится.
Правда, Джулиан пытался помешать нам, но... Думаю, нам позволили пройти
сюда.
-- У меня тоже возникла та же мысль, -- солгал я. -- Как ты думаешь,
что бы это могло значить?
-- Боюсь, что мы направляемся прямо зверю в пасть. По-моему, нас ждет
какая-то ловушка.
Несколько минут мы шагали в полном молчании. Затем я спросил:
-- Может быть, засада? В этих лесах до странности спокойно.
-- Не знаю.
Мы прошли мили две, а затем солнце село. Ночь была черной, небо усыпано
бриллиантами звезд.
-- Немного не подходящий для нас с тобой способ передвижения, -- сказал
Рэндом.
-- Не спорю.
-- И все же я боюсь устроить лошадей.
-- Я тоже.
-- А как ты сам оцениваешь обстановку? -- спросил Рэндом.
-- По-моему, дело дрянь. У меня такое чувство, что скоро они дадут о
себе знать.
-- Как ты думаешь, может, нам уйти с дороги?
-- Я тоже об этом подумал, -- вновь солгал я, -- и считаю, если мы
свернем в лес, это нам не повредит.
Так мы и сделали. Мы шли среди деревьев, двигались мимо темных,
причудливой формы скал и кустов. А над нами медленно поднималась луна,
большая, серебряная, как лампада,освещающая ночь.
-- Меня все время не покидает чувство, что нам не удастся пройти, --
сказал Рэндом.
-- А можно ли положиться на это чувство?
-- Вполне.
-- Почему?
-- Слишком далеко и слишком быстро, -- ответил он. -- Мне это не
нравится. Сейчас мы в реальном мире, слишком поздно поворачивать назад. Мы
не можем играть с Отражениями, нам остается положиться на наши шпаги ( на
его боку висела короткая, с орнаментом, шпага ).
-- И поэтому, -- продолжал он, -- я чувствую, что мы оказались здесь не
против желания Эрика, а скорее по его воле. Раз уж мы здесь, то говорить
больше не о чем, но я предпочел бы, чтобы нам пришлось драться за каждый
дюйм пути.
Мы прошли еще с милю и остановились покурить, держа сигарету так, чтобы
огонек прикрывала ладонь.
-- Какая прекрасная ночь, -- сказал я Рэндому и холодному ветерку.
-- Да... Что это?
Позади нас послышалось легкое шуршание кустарника.
-- Может быть, какое-нибудь животное?
Шпага моментально очутилась в его руке. Мы подождали несколько минут,
но ничего больше не было слышно. Он вложил шпагу в ножны и мы опять пошли
вперед.
Позади нас звуков больше не раздавалось, но спустя некоторое время я
услышал слабое шуршание впереди.
Он кивнул головой, когда я взглянул на него, и мы стали двигаться более
осторожно.
Впереди нас на довольно далеком расстоянии виднелся слабый свет, как от
костра.
Звуков больше никаких не раздавалось. В ответ на мой взмах руки по
направлению костра он пожал плечами. Мы двинулись направо, к огню.
Почти целый час мы добирались до стоянки. Вокруг костра сидели четыре
человека, и еще двое спали в тени неподалеку. У девушки, привязанной к
дереву, голова была повернута в другую сторону. Но когда я посмотрел на ее
фигуру, я почувствовал, что у меня сильно забилось сердце.
-- Неужели это... -- прошептал я.
-- Да, -- ответил он, -- похоже.
Затем она повернула голову, и я сразу узнал ее.
-- Дейдра!
-- Хотел бы я знать, что натворила эта ведьма, -- сказал Рэндом. --
Судя по одежде этих людей, ее ведут обратно в Эмбер.
Я увидел, что стражи были одеты в черное, красное и серебряное --
насколько я помнил, это были цвета Эрика. И я сказал:
-- Раз она нужна Эрику, значит, он ее не получит.
-- Лично мне Дейдра всегда была безразлична, но тебе она всегда
нравилась, и, следовательно...
Рэндом вынул шпагу из ножен. Я сделал то же самое.
-- Приготовься, -- сказал я ему, поднимаясь во весь рост.
Мы кинулись на них. Вся битва заняла у нас минуты две, не больше.
Она глядела на нас, и свет от костра превратил ее черты в маску. Она
плакала и смеялась, выкрикивая наши имена громким и испуганным голосом, и я
перерезал стягивающие ее веревки и помог удержаться н ногах.
-- Привет, сестра. Не хочешь ли присоединиться к нам по дороге в Эмбер?
-- Нет. Спасибо, конечно, что вы спасли мою жизнь, но я предпочитаю
жить дальше. Как будто я не знаю, для чего вы идете в Эмбер.
-- Разыгрывается трон, -- ответил Рэндом, что было для меня новостью,
-- и мы -- заинтересованные стороны.
-- Если у вас есть хоть капля ума, вы не будете играть в эту игру и
проживете дольше, -- сказала она.
Боже! До чего она была красива, хотя и выглядела немного усталой и была
чуть-чутть грязноватой.
Я обнял ее, потому что мне этого хотелось, и немного прижал к груди.
Рэндом нашел мех с вином и все мы с удовольствием выпили.
-- Эрик -- единственный принц в Эмбере, -- сказала она, -- и войска ему
преданы.
-- Я не боюсь Эрика, -- я вдруг понял, что не уверен в этом.
-- Он никогда не позволит тебе войти в Эмбер. Я сама была пленницей,
пока мне не удалось воспользоваться, пару дней назад, одним из потайных
ходов. Я думала, мне удастся остаться в Отражениях, пока все это не
кончится, но так близко от реального мира почти невозможно это сделать. Так
что его воины нашли меня уже сегодня утром. Они вели меня обратно. Я думаю,
он мог убить меня, когда меня вернули бы, но я не уверена. Как бы то ни
было, я играла в этом городе роль марионетки. Думаю, Эрик будет взбешен, но
опять-таки, и в этом я не уверена.
-- А что делает Блейз? -- спросил Рэндом.
-- Он насылает из Отражений всяких чудищ, и Эрика это сильно беспокоит.
Но он ни разу не атаковал еще всеми силами, а это волнует Эрика куда больше,
ведь на ком будет корона и скипетр -- до сих пор еще не ясно, хотя скипетр
Эрик держит все время в правой руке.
-- Понятно. А о нас он когдо-нибудь говорил?
-- О тебе нет, Рэндом. О Корвине -- да. Он все еще боится, что Корвин
вернется в Эмбер. Следующие пять миль пути относительно спокойны, но потом,
потом каждая пядь земли грозит какой-нибудь опасностью. Каждый камень --
ловушка, каждое дерево -- засада. Изза Блейза и Корвина. Он и хотел, чтобы
вы дошли до сих пор, ведь, с одной стороны, здесь не уйти в Отражения, а с
другой -- не так легко скрыться от его власти. И ни один из вас не может
проникнуть в Эмбер и избегнуть при этом ловушек по пути.
-- Но ведь тебе удалось бежать...
-- Это совсем не то. Во-первых, я действительно бежала из города, а не
пыталась в него проникнуть. Во-вторых, он не следил за мной так, как за
вами, ведь я женщина, и не обладаю особым честолюбием. Да к тому же, как вы
сами видели, и мне это тоже не уда