Л.Д.Троцкий. Архив в 9 томах: Том 7
---------------------------------------------------------------
Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский
Email: Yuri.Felshtinsky@verizon.net
Date: 29 Sep 2005
---------------------------------------------------------------
Архив Л. Д. Троцкого. Том 7
Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский
Предисловие, примечания, указатели Ю.Г.Фельштинского и
Г.И.Чернявского
Седьмой тома "Архива Л.Д.Троцкого" включает документы 1933-1934 гг., то
есть открывает второй этап как деятельности самого Троцкого в эмиграции, так
и в истории возглавлявшегося им течения в международном
ревоолюционно-коммунистическом движении.
В 1933 г. сторонникам Троцкого удалось добиться согласия французских
властей принять его в качестве иммигранта и их решения отменить принятое в
1916 г. постановление о запрещении Троцкому въезда во Францию. Сравнительно
длительное - почти четыре года - пребывание на острове Принкипо в Турции
сменилось частыми переездами, сначала в пределах Франции, затем в Норвегию
и, наконец, в Мексику.
1933 год был переломным и в истории международной коммунистической
оппозиции.
Бурные события на европейском континенте, прежде всего приход нацистов
к власти в Германии, означавший тягчайшее поражение германского рабочего
движения на обоих его полюсах - коммунистическом и социал-демократическом,
крах политической линии Коммунистического Интернационала, приведший к
серьезной перестройке внешнеполитического курса советского руководства в
сторону сближения с демократическими европейскими стрранами и США,
предопределили окончательный разрыв Троцкого с Коминтерном и большевистской
партией, происшедший на протяжении первой половины 1933 г.
Международная левая оппозиция только теперь перестала считать себя
внутренней левой оппозицией в Коминтерне (хотя сам Коминтерн с подачи
Сталина и его присных уже давно, в течение пяти-шести лет, сторонников
Троцкого в качестве оппозиции не рассматривал, беспощадно изгоняя их из
коммунистических партий). Троцкий взял курс на образование параллельных
компартий и их международного объединения - Четвертого Интернационала.
Официальное решение об этом было принято пленумом Интернационального
Cекретариата Интернациональной левой оппозиции 19 августа 1933 г. (курс на
создание новой компартии в Германии был взят еще ранее - весной того же
года).
При этом, однако, организационное состояние групп и объединений,
следовавших за Троцким, отнюдь не улучшилось. Между ними продолжались
дрязги, часто по надуманным и личностным или даже просто фиктивным вопросам,
расколы, перегруппировки, исключения неугодных лиц и тому подобные
дестабилизационные процессы. В то же время эти объединения оставались весьма
активными и шумными, стремились использовать любую возможность -
предвыборыне капмпании, различные съезды, в частности антифашистский
конгресс в Париже, - для пропаганды своих позиций или хотя бы для
напоминания о своем существовании.
Вместе с тем Троцкий и его сторонники попытались расширить свое влияние
путем установления контактов с отколовшимися от социал-демократического
движения партиями, взявшими более левый курс. Троцкий попытался установить
союз с Социалистической рабочей партией Германии, действовавшей в эмиграции,
призывал своих британских сторонников войти в Независимую рабочую партию
Великобритании и т. д.
Все эти и многие другие проблемы оппозиционного коммунистического
движения, его взаимоотношений с другими левыми политическими силами отражает
документация данного тома.
Однако в центре внимания автора подавляющего большинства документов (в
том включены также отдельные письма сына Троцкого Л.Л.Седова и его секретаря
М.И.Певзнер) находилась ситуация в Германии и те изменения в Европе и во
всем мире, которые, по мнению автора, германские события влекли за собой.
Троцкий справедливо полагал, что "за последние год-два ключ к международному
положению находится в Германии".
Оценка внутреннего положения в Германии после прихода нацистов к власти
была более или менее объективной. Любопытно, что уже через неделю после
образования правительства Гитлера, 6 февраля 1933 г., Троцкий высказал
предположение, что под прикрытием подготовки к выборам (они были назначены
на 5 марта) нацисты произведут государственный переворот. Именно так и
произошло: воспользовавшись поджогом здания германского рецхстага 27 февраля
(современные исследователи устанавливают, что рейхстаг поджег левый
авантюрист Маринус ван дер Люббе, а не нацисты, как это утверждалось
большинство автором в течение десятилетий), Гитлер через послушного
президента Гинденбурга ввел чрезвычайное положение и начал громить
демократию.
Трезво оценивая ситуацию как тягчайшее поражение германского рабочего
класса, Троцкий был далек от тех коммунистических крикунов, которые, сбежав
из страны, продолжали повторять вслед за своими коминтерновско-кремлевскими
опекунами, что Германия находится накануне революционного взрыва. В статье
"Немецкие перспективы" в отношении рабочего класс Германии отмечалось: "Если
несколько месяцев тому назад (то есть тогда, когда борьба за власть в
Германии достигла апогея - Ю.Ф. и Г.Ч.) он оказался по вине своего
руководства неспособен к обороне своих могущественных легальных позиций от
наступления контрреволюции, то теперь, на другой день после разгрома, он
неизмеримо менее подготовлен к наступлению на могущественные легальные
позиции национал-социализма".
Троцкий отлично понимал, что "фашистские" репрессии (подобно
официальным коммунистам, да и значитеьной части западных наблюдателей он
часто именовал германских национал-социалистов фашистами, хотя никакой
генетической свзяи между ними и итальянским фашистским режимом не было) не
только не окажут "немедленного революционного действия", но, наоборот,
приведут к подрыву рабочего класса в обществе. Инача говоря, констатировал
Троцкий в свойственном коммунстам лексиконе, в Германии сейчас происходит
"не назревание пролетарской революции, а углубление фашистской
контрреволюции".
Лидер альтернативного коммунистического движения вынужден был признать
политический индифферентизм значительной части населения Германии,
"озлобленную пассивность" масс, их вступление в нацистские организации.
Троцкому нельзя отказать в мужестве: вопреки своим коммунистическим догмам
по поводу авангардной революционной роли пролетариата, он пришел к выводу,
что "факт массового перехода под знамя со свастикой является непререкаемым
свидетельством чувства безысходности, охватившего пролетариат. Реакция
проникла в кости революционного класса. Это не на один день".
В связи с приходом нацистов к власти в Германии Троцкий выносил весьма
суровый приговор и официальному международному коммунистическому движению в
целом. "Для мирового пролетариата германская катастрофа и роль в ней
Коминтерна неизмеримо важнее, чем всякие организационные маневры, конгрессы,
уклончивые заявления, дипломатические соглашения и проч. Исторический суд
над Коминтерном произведен. Апелляции на приговор нет".
Собственно говоря, именно такая, до предела резкая и категорическая
оценка, и была необходима для того, чтобы обосновать необходимость разрыва с
Коммунистическим Интернационалом и образования нового Интернационала. По
существу же Троцкий бесспорно осознавал и в высказываниях по другим поводам
приближался к обоснованию совершенно другой непосредственной главной причины
постепенного загнивания и краха III Интернационала. Эту причину он начинал
видеть в крахе мировой революции и в осуществлении в СССР того, что
официально именовалось социализмом в одной стране, а фактически представляло
собой сооружение здания зрелого тоталитаризма.
Внимательно следя за социально-политическими явлениями в Германии
непосредственно после прихода к власти Гитлера, Троцкий в то же время
понимал, что нацификация Германии не была одновременным актом, что она
представляла собой процесс, отнюдь еще не предопределенный, что в задаче
оставалось еще много неизвестных величин.
Хотя в первой половине 1933 г. конфликт между нацистской верхушкой и
отрядами штурмовиков не вышел еще на поверхность и призывы последних ко
"второй революции", если и раздавались, то не очень громко, для
внимательного аналитика, каковым был Л.Д.Троцкий, столкновение СА с
правительством Гитлера представлялось неизбежным и близким (в
действительности оно произошло через год и увенчалось кровавой расправой со
штурмовыми отрядами в "ночь длинных ножей" 30 июня 1934 г.)
В то же время в оценке социальной базы Гитлера Троцкий не был
последователен. В нее входили, по его мнению, чиновники, служащие,
лавочники, роемесленники. Он не видел, что Гитлера энергичо поддерживают
значительно более широкие слои населения. Поэтому весьма пессимистические
оценки внезапно сменялись приливами оптимизма, отнюдь не соответствовавшего
реалиям. "Слишком туго сжатая пружина начинает распрямляться", - утверждал
он.
Сосредоточиваясь на сугубо классовом, биполярном подходе к событиям в
Германии, Троцкий не видел, что острием своим нацистская власть направлена
отнюдь не только против "зачатков пролетарско демократии", каковыми он
именовал рабочие партии и их прессу, профсоюзы и т. п., а против "буржузной"
демократии, то есть против демократии как таковой. Осознание, что в Германии
происходит установление тоталитарной системы, еще не проникло в комплекс
взглядов и аргументации Троцкого.
Немало внимания в статьях и письмах 1933-1934 гг. уделялось
перспективам внешней политики Германии. Предрекалось, и события подтвердили
правоту этого прогноза, что "на интернациональной арене дальше жестов и фраз
Гитлер в данный период пойти не сможет", что он будет всячески доказывать
Франции и другим западным державам необходимость поддержать его в борьбе
против большевизма.
Но вместе с тем, принимая во внимание перспективу не месяцев, а лет,
Троцкий считал военную агрессию со стороны Германии неизбежной. "Срок новой
военной катастрофы определяется временем, необходимым для вооружения
Германии. Дело идет не о месяцах, но и не о десятилетиях". Несколько
конкретизируя свои предположения, он высказывал мнение, что большая война в
Европе может разразиться не ранее, чем через три-четыре года, что по своей
кровопролитности и разрушительности эта "большая война" не будет иметь
прецедентов, что в ней может погибнуть "не только фашизм, но и культура
Европы", что прежние войны, в частности первая мировая война, "покажутся
идиллической увертюрой по сравнению с той адской музыкой, которая
надвигается на нас". При этом Троцкий предполагал, что одним из основных
очагов войны, наряду с Европой, окажется Дальний Восток, что оба очага войны
сольются воедино и что СССР неизбежно будет вовлечен в водоворот собтий.
Все эти соображения и предположения давали лидеру альтернативного
коммунистического движения все основания для оценки периода после первой
мировой войны в качестве промежутка между двумя мировыми войнами.
Как видим, объективно политическое положение, которое занимал Троцкий,
почти уже равно удаленное от основных субъектов мировой политики -
нацистской Германии и милитаризировавшейся Японии, западных демократических
держав, сталинского СССР, - давало ему возможность относительно трезво
судить о состоянии и перспективах мирового развития и уже в 1933-1934 гг.
высказывать такие прогнозы, которые через несколько лет начинали
подтверждаться.
Интересно в связи с этим отметить, что оценки международного положения
и его перспектив были более взвешенными и глубокими, нежели касавшиеся
внутренней обстановки в Германии и в других стрнанах.
Что же касается социально-экономического и политического положения
СССР, то новая линия Троцкого не привела еще к каким-либо существенным
сдвигам в его оценках. Более того, явное противоречие между суждениями о
крахе Коминтерна и о создании социалистического (в смысле поставленной цели,
а не достигнутого результата) строя в СССР Троцкий пытался преодолеть
заявлениями по поводу того, что образование новых компартий и IV
Интернационала как раз и необходимо, в частности, для "сохранения и
возрождения СССР", ибо, "несмотря на все свои бюрократические извращения и
ложную хозяйственную политику", СССР "остается и сегодня государством
социализации земли, фабрик, заводов и коллективизации сельского хозяйства".
Подчас взгляды на внутреннюю ситуацию в СССР оказывались попросту
нелепыми. Достаточно сказать, что, по мнению Троцкого, в виде колхозов
крестьяне получили не то, что они называли "ВКП(б)" ("второе крепостное
право большевиков"), как это было на самом деле, а "организацию
сопротивления советскому государству".
В то же время Троцкий значительно лучше, чем Сталин и его группа,
понимал, что СССР не отделен от остального мира непроницаемой стеной. В
данном случае теория перманентной революции позвляла четче, чем теория
социализма в одной стране, видеть зависимость развития СССР от того, что
происходило в Европе и в остальном мире.
Троцкий продолжал идеализировать и извращать ленинский период в
развитии России (СССР), то есть то время, когда он сам играл лидирующую роль
в становлении тоталитарной системы. Особенно энергично он отстаивал
необходимость и правильноть "красного террора", ибо "мы были пионерами",
обязательность "диктатуры пролетариата", необходимой, мол, для уничтожения
эксплуатации, подавления сопротивления эксплуататоров, сосредоточения
власти, средств производства и культуры в руках пролетариата и т. д.
Разумеется, при этом неизменно повторялся все тот же спекулятивный
логический ход подмены понятия, который был присущ всей коммунистической
пропаганде: говорилось о пролетариата - имелось в виду всевластие компартии.
Правда, в документах Л.Д.Троцкого неизмеримо четче подчеркивались
отличия условий стран Западной Европы и США по сравнению с Россией в смысле
перспектив "социалистической революции". Собственно говоря, без
подчеркивания этих отличий он не только никак не мог надеяться на
установление союза с левосоциалистическими партиями или тем более на
объединение своих организаций с ними в рамках нового Интернационала, он даже
не мог рассчитывать на сохранение большинства западноевропейских или
североамериканских сторонников.
В самой общей форме отличие ситуации в Западной Европе в отношении
перспектив "социалистической революции" он выразил еще в 1933 г., заявив:
"Без революции германский пролетариат не обойдется. Но в своей революции он
будет говорить по-немецки, а не по-русски. Я не сомневаюсь, что он будет
говорить гораздо лучше, чем говорили мы".
Более конкретно Троцкий возвратился к этому вопросу через полтора года,
в августе 1934 г., применительно к Соединенным Штатам. Он рассуждал по
поводу того, что Советы - "очень пластичная и гибкая правительственная
форма", что на основе их возможна широкая борьба интересов и группировок,
что монополизация печати не может считаться нормой и т. п. Все эти
расуждения в определенном смысле можно было бы рассматривать в качестве
одной из идеологических предпосылок будущего еврокоммунизма. Но, разумеется,
"мягкие" заявления отнюдь не исключали "жестких" принудительных мер в том
случае, если бы в какой-то точке земного шара произошло весьма мало
вероятное событие - приход сторонников Троцкого к власти.
Более того, можно почти безапелляционно утверждать, что их власть, если
бы они вздумаоли начать "строить социализм", обернулась бы жесточайшими
репрессиями, подавлением инакомыслия, возникновением сразу же или в конечном
итоге тоталитарной системы. Иначе говоря, произошло бы примерно то же, что в
странах "народной демократии" после второй мировой войцы, где разговоры о
демократии "нового" или "особого" типа вскоре сменились установлением
всевластия компартий под фиктивной кличкой "диктатуры пролетариата"1.
Имея в виду именно такую перспективу, Троцкий прежупреждал, что только
безнадежные филистеры будут думать, будто социалистический переворот можно
совершить конституционно. Отсюда и потиворечия, буквально в соседних абзацах
его публицистики и переписки. С одной стороны, более благоприятное положение
приведет, мол, к тому, что германский пролетариат не будет нуждаться в
репрессиях в области печати. Но вслед за этим: "...Я не хочу сказать, что
рабочее государство потерпит хотя бы в течение одного дня режим буржуазной
`свободы' печати".
Относительно трезво оценивая ситуацию, перспективы внутреннего развития
Германии и войны в Европе и на Дальнем Востоке, Троцкий сохранял утопическую
убежденность в возможности революций в Европе в ближайшее время.
На некоторые классовые и политические столкновения он смотрел через
увеличительное стекло, видя в них чуть ли ни начало революций. В 1934 г.
особое его внимание в этом смысле привлекала Франция. Уличные выступления
правоэкстремистских сил в Париже 6 февраля 1934 г., контрдемонстрацию левых
сил и политическую забастовку, происшешую через несколько дней, он оценил с
огромным преувеличением как "кровавые бои на улицах Парижа", высказав вскоре
предположение о воможности появления "советской Франции"! Это, мол, имело бы
самые радужные последствия: "Между СССР и Советской Францией диктатура наци
не продержалась бы и двух недель. Муссолини не замедлил был последовать в
преисподнюю за Гитлером".
И уж во всяком случае Троцкий решительно отвергал поиск "изначальныхз
ошибок" в марксистской догматике, вполне обоснованное мнение, что крах всех
трех Интернационалов генетически и логически связан с ошибочными
предположениями Маркса и Энгельса, а затем их главных последователей.
Отлично сознавая малочисленность, непрочноть, гетерогенность
организаций своих сторонников, непрерывные конфликты между ними, Троцкий
безуспешно пытался посредничать между этими группами, в ряде случаев
(например, в отношении британских последователей) отказывался полддерживать
лишь одну из соперничавших групп, считая обе из них равноправными членами
Интернациональной коммунистичекой лиги, как после взятия курса на создание
нового Интернационала стала именовать себя Интернациональная левая
оппозиция. По поводу столкновений друг с другом двух американских
оппозиционных коммунистических групп он с досадой писал, что достаточно было
бы сталинцам "опубликовать многочисленные декларации двух борющихся групп
друг против друга, чтобы отравить все источники сочувствия к левой
оппозиции".
Тем не менее лидер альтернативного коммунистического движения был
весьма оптимистичен в отношении перспектив формирования нового
Интернационала. Особые надежды внушал ему тот факт, что в августе 1933 г.
удалось, наконец, созвать в Париже конференцию ряда левосоциалистических и
коммунистичекских групп, не примыкавших ни к Социалистическому Рабочему
Интернационалу, ни к Коминтерну. На этой конференции, однако, сторонникам
Троцкого удалось договориться о совместных действиях и общей программе
только с тремя мелкими организациями - Социалистической рабочей партией
Германии (напомним, действившей в эмиграции) и голладнскими Рабочей
социалистической и Объединенной социалистической партиями.
Можно лишь поражаться тому, как ослеплен был Троцкий этим
незначительным, более того, оказавшимся фиктивным успехом. Обычно более или
менее трезвый политик, он на этот раз оказался во власти весьма радужных
грез. Комментируя декларацию своих сторонников, подписанную вместе с
названными группами, он высказывал надежду, что "через некоторое время,
скажем, через два месяца (!), Декларация будет заменена Манифестом нового
Интернационала". Все эти надежды оставались втуне, ибо буквально на
следующий день после установления единства действий между союзниками
возникали новые острнйшие споры, которые неизбежно вели и привели в разрыву.
Мы уже не говорим о том, что малочисленность и слабая влиятельность этих
организаций означали, что существенные изменения не произошли бы и в том
случае, если бы союз оказался более прочным.
Публикуемые документы дают, на наш взгляд, широкое и разностороннее
представление о деятельности организаций сторонников Троцкого в различных
странах, его взаимоотногшениях с ними, особенно с французской
Коммунистичекой лигой и ее руководиителями, с которыми наш герой с лета 1933
г., находясь во Франции, поддерживал постоянный личный контакт.
Предлагаемый том шире, что предыдущие, вошедшие в данное издание, дает
представление о перипетиях личной жизни Л.Д.Троцкого. Письменное
свидетельство Л.Л.Седова позволяет воссоздать некоторые конктертные
обстоятельства переезда из Турции во Францию. Письма Троцкого его жене
Н.И.Седовой в свою очередь богаты бытовыми деталями пребывания во
французской провинции.
* * *
В седьмой том включены статьи, заявления, письма, заметки Л.Д.Троцкого,
документы, подготовленные им для Интернациональнонго Секретариата
Интернациональной левой оппозиции (Интернациональной коммунистической лиги)
и другие материалы. Переезды 1934 года и ухудшение состояния здоровья
привели к тому, что документация этого года существенно беднее предыдущего.
Помимо документов, автором которых являлся Л.Д.Троцкий, в данный том,
как уже отмечалось, вошли несколько писем и иных материалов его сына
Л.Л.Седова и его секретаря М.И.Певзнер.
Подавляющее большинство документов взято из Архива Л.Д.Троцкого,
хранящегося в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета (Harvard
University, Haughton Library) в г. Кембридж (Массачусетс, США). Несколько
писем извлечено из коллекции Б.И.Николаевского в Архиве Гуверовского
Института войны, революции и мира (г. Пало-Алто, Калифорния, США). Поисковые
данные указаны только в отношении документов из Гуверовского института.
Все документы публикуются на русском языке впервые. Некоторые из них
ранее были опубликованы в изданиях "Writings of Leon Trotsky" (Нью-Йорк),
"Oeuvres de L on Trotsky" (Париж) и др. Однако все эти документы публикуются
в настоящем томе по архивным первоисточникам.
Предлагаемый том, как и предыдушие, подготовлен докторами исторических
наук Ю.Г.Фельштинским и Г.И.Чернявским. Помощь в подготовке к печати
документов, связанным с Китаем, оказал доктор историческихз наук А.В.Панцов.
Публикаторы следовали в данном томе той же методике, которой они
руководствовались в предыдущих томах и которая изложена в предисловии ко
всему изданию.
Публикаторы вновь выражают свле сердечную благодарность администрациям
Хогтонской библиотеки Гарваржского университета и Архива Гуверовского
института за любезное разрешение на издание документов, хранящихся в их
фондах.
.
1 См.: Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф., Покивайлова Т.А.
Москва и Восточная Европа: Становление политических режимов советского типа.
1949-1953. Очерки истории. - М,: РОССПЭН, 2002. - 686 с.
[Письмо в редакцию газеты "The Militant"]
Принкипо, 3 января 1933 г.
В редакцию "МИЛИТАНТ"
Дорогие товарищи!
За последнее время я имел случай несколько раз убедиться, что Макс
Истмен ведет систематическую работу против материалистической диалектики,
этой философской основы марксизма и научного коммунизма. По содержанию и
теоретическим тенденциям эта борьба нисколько не отличается от других
разновидностей мелкобуржуазного ревизионизма, начиная с берштейнианства1 (в
его философско-теоретической части). Если Истмен сохраняет при этом свое
горячее сочувствие Октябрьской революции и даже левой оппозиции, то
субъективно эта вопиющая непоследовательность делает ему честь, ни на йоту,
однако, не повышая теоретической ценности его критики марксизма.
Я мог бы молчаливо предоставить кротонскую разновидность ревизионизма2
ее законной участи, если бы меня не связывала с самим Истменом довольно
старая личная и литературная связь. Истмен перевел недавно на английский
язык три тома моей "Истории революции". По общему признанию, он выполнил эту
большую работу превосходно. Я ему высказал за это искреннюю благодарность, и
здесь готов повторить ее. Но когда Истмен делает попытку перевести марксову
диалектику на язык вульгарного эмпиризма, то его работа возбуждает во мне
чувства, прямо противоположные благодарности. Во избежание каких бы то ни
было сомнений и недоразумений я считаю своим долгом заявить об этом во
всеуслышание.
С коммунистическим приветом
Л.Троцкий
(К последней речи Сталина3)
Советский режим основан на союзе пролетариата и крестьянства.
Пролетариат составляет меньшинство населения; крестьянство -- подавляющее
большинство. Зато в руках пролетариата -- наиболее концентрированные
средства производства. Крестьянство, наоборот, раздроблено условиями своего
хозяйства. Кроме того, оно неоднородно. Пока не переделана в корне техника,
экономика и культура деревни, - а на это при самых благоприятных условиях
потребуется еще работа целого поколения, - крестьянство будет выделять из
себя кулацкий слой, который неизбежно стремится к капитализму. Механический
разгром наличных кулаков ничего не решает. После так называемой ликвидации
кулачества как класса советская печать, перешедшая от материализма к
идеализму (бюрократы - всегда идеалисты), непрерывно жалуется на силу
кулацкой "идеологии", на "пережитки кулацкой идеологии" и пр. На самом деле
под этими жалобами скрывается тот факт, что середняк, хотя бы и запертый в
колхоз, не видит при нынешней технике и экономике другого выхода для себя,
как подняться на уровень кулака.
В Октябрьском перевороте сошлись две революции: конец демократической и
начало социалистической. Демократическая принесла крестьянству около
полумиллиарда золотых рублей, освободив его от арендной платы. Плоды
социалистической революции измеряются для мужика тем, сколько он может
получить продуктов городской промышленности в обмен на центнер хлеба. Мужик
не утопист, он не требует, чтоб ему построили социализм в отдельной стране,
да еще в течение пяти лет. Но он хочет, чтобы социалистическая
промышленность снабжала его товарами на условиях не худших, чем
капиталистическая промышленность. При этом условии крестьянин готов оказать
пролетариату и его партии неограниченный кредит политического доверия.
Советское государство получило бы возможность маневрировать в зависимости от
внутренних условий и мировой обстановки, постепенно втягивая крестьянство в
социалистическое хозяйство.
Фундаментом массовой коллективизации может быть только эквивалентный
обмен продуктов промышленности и сельского хозяйства. Не вдаваясь в
теоретико-экономические тонкости, эквивалентным надо считать такой обмен,
который побуждает крестьянина, индивидуального, как и коллективного,
засевать как можно больше земли, собирать как можно больше зерна, продавать
как можно б льшую его часть государству, чтобы получить как можно больше
продуктов промышленности. Только такое экономическое взаимоотношение города
и деревни - по Ленину "смычка" - может избавить рабочее государство от
необходимости применения мер принудительного обмена с деревней. Только с
того момента, когда добровольный товарообмен обеспечен, диктатура
пролетариата становится незыблемой. Обеспеченная смычка означает теснейший
политический союз деревенской бедноты с городскими рабочими, устойчивость
главной массы середняков и, следовательно, политическую изолированность
кулаков и всех вообще капиталистических элементов страны. Обеспеченная
смычка означает незыблемую верность Красной армии пролетарской диктатуре,
что, при успехах индустриализации и неограниченных людских, главным образом
крестьянских, резервах, дало бы советскому государству возможность
справиться с любой империалистической интервенцией.
Индустриализация, как разъясняла левая оппозиция с 1923 года, является
основной предпосылкой движения к социализму. Без роста индустриализации
нельзя дать крестьянину ни ситца, ни гвоздей, ни, тем более, трактора. Но
индустриализация должна вестись таким темпом и по таким планам, чтоб
систематически, хотя бы и медленно, улучшать взаимоотношение между товарными
массами города и деревни, повышая жизненный уровень как рабочих, так и
крестьян. Это основное условие устойчивости всего режима ставит предел
допустимым темпам индустриализации и коллективизации.
Спрашивать: уничтожила ли пятилетка классы, ввела ли социализм -
бессмысленно. Но зато обязательно спрашивать: укрепила ли она экономическую
смычку между промышленностью и сельским хозяйством. Ответ гласит: нет,
ослабила и расшатала. В своей последней речи на пленуме ЦК Сталин хвалился
тем, что план коллективизации превзойден в три раза. Но кому нужна эта
цифра, кроме бюрократических хвастунов? Статистика коллективизации не
заменяет хлеба. Колхозов много, а мяса и овощей нет. Городу нечего есть.
Промышленность расстраивается, потому что рабочие голодают. В отношении к
крестьянину государство от полудобровольного обмена повернуло полностью на
путь продовольственного налога4, принудительного отчуждения, т. е. методов
военного коммунизма.
Голодные рабочие недовольны политикой партии. Партия недовольна
руководством. Крестьянство недовольно индустриализацией, коллективизацией,
городом. Часть крестьянства недовольна режимом. Какая это часть? Измерить ее
нельзя, но ясно, что при нынешних условиях она не может не расти.
"План коллективизации превзойден в три раза!" В этом-то и состоит
несчастье. Принудительные колхозы не только не ведут к социализму, но,
напротив, подрывают устои диктатуры пролетариата, становясь организационной
формой стачки крестьян против государства. Скрывая от государства хлеб или
преднамеренно сокращая посевы, крестьянство становится на кулацкий путь:
дайте мне, говорит оно, свободно продавать и свободно покупать. Кому и у
кого? Тому и у того, кто предложит сходную цену: государство ли, частник ли,
иностранный ли капиталист. Крестьянская стачка в пользу свободы внутренней
торговли автоматически ведет к требованию отмены монополии внешней торговли.
Такова логика ошибок первой пятилетки.
Сталин давал в своей речи итоговые цифры. Мы к ним еще вернемся в
особой статье. Но при плановом хозяйстве статистические итоги лишь в том
случае совпадают с экономическими, если план правилен. Наоборот, ошибочный
план может и величайшие достижения скомпрометировать, даже свести к нулю.
Пятилетка дала огромные технические и производственные завоевания. Но ее
экономические результаты крайне противоречивы. Что же касается политического
баланса, то он сводится с явным и притом большим дефицитом. А политика есть
концентрированная экономика. Политика решает. Такое социалистическое
строительство, которое вгоняет клин между крестьянством и пролетариатом и
сеет недовольство в пролетариате, есть ложное строительство. Никакие речи и
цифры не могут изменить этой объективной жизненной оценки. Действительный
баланс дается не на газетных страницах, а на крестьянских полях, в колхозных
закромах, в сырьевых складах заводов, в рабочих столовках, наконец, в
головах рабочих и крестьян.
Через все свои зигзаги, отставания и забегания вперед бюрократический
центризм не укрепил диктатуру пролетариата, а, наоборот, чрезвычайно усилил
опасность термидора. Только трусишки могут бояться назвать вслух этот
результат. Факты сильнее слов. Чтобы бороться против враждебных фактов, надо
назвать их по имени. По имени надо назвать также и виновников: Сталин и его
клика.
Почему мы говорим именно о термидоре? Потому что это есть исторически
наиболее известный, наиболее законченный образец замаскированной
контрреволюции, которая сохраняет еще формы и обрядности революции, но уже
меняет бесповоротно классовое содержание государств. Тут умники прервут нас,
чтобы выложить свою премудрость: во Франции XVIII века дело-де шло о
буржуазной революции, в России XX века - о пролетарской; социальные условия
резко изменились, изменилась мировая обстановка и пр. и пр. Такими общими
местами каждый филистер без труда придает себе вид исключительного
глубокомыслия. Различие между Октябрьской и якобинской революциями не
составляет тайны и для нас. Но это не довод за то, чтобы поворачиваться к
истории спиною. В 1903 году Ленин писал, что большевик - это якобинец,
неразрывно связанный с рабочим классом. Я возражал тогда Ленину, подробно
разъясняя, чем марксист отличается от якобинца. Мои соображения, правильные
сами по себе, били, однако, совершенно мимо цели. Ленин хорошо знал, что
марксист и якобинец не одно и то же. Но ему необходимо было для определенной
цели выделить их общие черты. Без такого метода нельзя вообще учиться у
истории.
В том самом смысле, в каком Ленин называл большевиков пролетарскими
якобинцами, в реакции против пролетарской диктатуры можно выделить черты
термидора. Не всякая контрреволюция может быть подведена под термидор: ни
Корнилов, ни Колчак, ни Деникин, ни Врангель не имели ничего общего с
термидором. Во всех этих случаях дело шло о вооруженной борьбе капиталистов
и помещиков за восстановление своего господства. Эту опасность пролетарское
государство отбило. Может ли она повториться? В качестве самостоятельного
фактора - нет. Русская крупная буружазия разгромлена радикально. Ее остатки
могли бы снова появиться на сцену либо в хвосте иностранной военной
интервенции, либо в хвосте термидора.
Из всех прежних контрреволюционных движений в Советском Союзе ближе
всего к термидору подходило по своему типу Кронштадтское восстание в марте
1921 года5. Все пролетарские элементы из кронштадтского гарнизона были в
течение трех предшествующих лет выкачаны для советского строительства и
гражданской войны; лучшие успели погибнуть. На судах и в казармах оставался
сырой крестьянский элемент, к тому же полуголодный. Многие из этих матросов
считали себя большевиками, но они не хотели коммуны; они стояли за Советы,
но без коммунистов. Это было восстание недовольного, обиженного, потерявшего
терпение крестьянства против диктатуры пролетариата. Если бы мелкая
буржуазия победила, она бы на другой же день обнаружила свою
несостоятельность. На смену ей могла бы прийти только крупная буржуазия. В
условиях нынешней эпохи, т. е. XX, а не XVIII века, для этого понадобились
бы не годы, а месяцы, может быть, даже только недели. Мелкобуржуазная
контрреволюция, которая искренне считает себя революцией, которая не хочет
господства капитала, но неминуемо подготовляет его - это и есть термидор.
Силой термидора в Советском Союзе может стать только крестьянство. Для
этого нужно, чтобы оно серьезно разошлось с пролетариатом. Разрушение
нормальных взаимоотношений города и деревни, административная
коллективизация, принудительное отчуждение сельскохозяйственных продуктов
противопоставляют сейчас крестьянство советскому государству не менее остро,
чем зимою 1920-1921 гг. Пролетариат сейчас, правда, несравненно
многочисленне: в этом - завоевание индустриализации. Но пролетариат
совершенно лишен активной, бдительной, самодеятельной партии, а номинальная
партия лишена марксистского руководства. С другой стороны, крестьянство
получило в виде колхозов организацию сопротивления советскому государству.
Разрушение начинавшей налаживаться экономической смычки грозит разрывом
политического союза между пролетариатом и крестьянством. В этом и состоит
источник опасности термидора.
Не надо представлять себе дело так, будто разрыв должен пройти по
отчетливой социальной линии: здесь крестьяне, там рабочие. Крестьянские
массы окружают и обволакивают пролетариат со всех сторон. В составе самого
пролетариата имеются миллионы свежих выходцев из деревни. Наконец, явная
ложность политики руководства, крушение бюрократического авантюризма,
отсутствие ясной ориентировки, полное удушение рабочей демократии, - все это
делает и коренных рабочих восприимчивыми к давлению мелкобуржуазной
идеологии. В этом второй источник опасности термидора.
Не надо воображать, что линия разрыва должна пройти где-либо между
партией, с одной стороны, крестьянством и частью рабочего класса, с другой.
Нет, линия термидора должна была бы неизбежно пересечь самое партию. В своем
"Завещании" Ленин писал: "Наша партия опирается на два класса, и поэтому
возможна ее неустойчивость, и неизбежно ее падение, если бы между этими
двумя классами не могло состояться соглашение... Накакие меры в этом случае
не окажутся способными предупредить раскол (партии - Л. Т.). Но я надеюсь,
что это слишком отдаленное будущее и слишком невероятное событие, чтобы о
нем говорить"6. Ленин выражал в те дни уверенность в том, что
десять-двадцать лет правильных взаимоотношений с крестьянством обеспечат
победу пролетарской революции по всемирном масштабе. Именно поэтому он
считал, и все мы вместе с ним, перспективу термидора не только отдаленной,
но и маловероятной.
Из десяти-двадцати лет, условно намечавшихся Лениным, десять лет уже
прошло. На поле международной революции Коминтерн знал за этот период только
поражения. Сегодня коммунизм, а, следовательно, и международная революция,
несмотря на исключительно благоприятные объективные условия, слабее, чем в
те дни, когда Ленин писал свое Завещание. В то же время опасность разрыва
между двумя классами, на которые опирается диктатура в СССР, стала
чрезвычайно реальной и острой.
В экономическом положении страны, как оно ни тяжело, нет ничего
непоправимого. Нужно только, чтобы было кому поправлять. Нужна партия. Между
тем партии в подлинном смысле этого слова сегодня нет. Есть организация,
формально включающая в себя миллионы членов и кандидатов. И те и другие
одинаково бесправны. В принудительных рамках организации уживаются
терроризированные элементы двух партий: пролетарской и термидорианской. Над
ними возвышается бюрократия. Она несет вину за ложную экономическую
политику, подорвавшую смычку. Еще более тяжелую ответственность несет она за
удушение партии. Восстановив своей политикой крестьянство, она политически
разоружила и распылила пролетариат. Рабочие не только физически бродят с
завода на завод, они и политически не находят себе места.
Было бы неправильно представлять себе дело так, что линия
термидорианского разрыва должна пройти между сталинским аппаратом и правым
флангом партии. Нет, она пройдет через самый аппарат. Какой процент
составляют в нем Беседовские и Агабековы? Этого не знают сами завтрашние
предатели. Все зависит от соотношения сил вне аппарата. Нужен только
достаточный толчок со стороны мелкой буржуазии, чтобы бюрократические
термидорианцы осознали себя и перескочили через стену, отделяющую их от
классового врага. В этом и состоит третий источник опасности термидора.
Но, смотрите, - скажет кто-нибудь из сталинцев или сталинских
подголосков, - ведь ЦК собирается чистить партию от правых: это и значит,
что Сталин принимает меры против термидора. Нет, отвечаем мы,
бюрократическая чистка только облегчает дело термидора. Новая чистка, как и
все старые за последние десять лет, направится прежде всего против левой
оппозиции, против наиболее мыслящих, критических пролетарских элементов
вообще. Несмотря на официальную формулу: "главная опасность справа", - эту
формулу повторяет сейчас и Рыков, - тюрьмы и места ссылки заполняются прежде
всего левыми оппозиционерами. Но и там, где удары падают на правое крыло,
они не укрепляют, а ослабляют партию. Среди правых, наряду с подлинно
термидорианскими элементами, есть сотни тысяч, может быть, миллионы, которые
глубоко враждебны капиталистической реставрации, но требуют пересмотра всей
политики под углом зрения трудящихся масс города и деревни. Программа этих
правых смутна. Они могут стать временной опорой термидора; но они могут
также поддержать и возрождение партии на революционном пути. Сталинская
бюрократия мешает им понять обстановку. Своей чисткой она прежде всего
стремится задушить их критическую мысль. Этим она только сплачивает правое
крыло.
И кто будет чистить? В Париже Беседовский руководил комиссией, которая
"чистила" Раковского. Не будем забывать этого. С того времени деморализация
аппарата успела зайти еще дальше. Во всех письмах, которые мы получаем из
СССР, наиболее трагическая нота такова: никто не верит друг другу, каждый
боится, не стоит ли с ним рядом классовый враг с партийным билетом. Громче
всего о необходимости чистки будут кричать карьеристы, проходимцы,
Беседовские и Агабековы. Кто же очистит партию от чистильщиков? Не аппарат,
а сознательные и непримиримые противники аппаратного абсолютизма.
Является ли положение безнадежным? Самые слова эти не из нашего
словаря. Решит борьба. На стороне пролетарской революции много исторических
шансов как негативного характера: ужасающий распад капитализма, бешеная
свара империалистов, банкротство реформизма; так и позитивного характера:
закаленные кадры большевиков-ленинцев, понимание хода развития, ясная
перспектива. Решит борьба. Чт опасность выросла и приблизилась, совершенно
неоспоримо. Но яд термидора несет с собой и элементы противоядия. Чем ближе
и непосредственнее опасность, тем острее потребность отпора. Чем растеряннее
становится бюрократия, чем более фальшивым оказывается всемогущество
сталинской клики, тем громче передовые рабочие потребуют большевистского
руководства.
Последняя речь Сталина - мы к ней скоро вернемся - означает крутой
поворот вправо. Каждая фраза бюрократического хвастовства есть
замаскированное признание фальши всей "генеральной линии", близко подведшей
диктатуру пролетариата к термидору. Сталин собирается лечить болезни новым
бюрократическим зигзагом под удвоенным бюрократическим террором. Мы ответим
удвоенной борьбой против сталинизма.
Л. Троцкий
Принкипо
11 января 1933 г.
Советское хозяйство в опасности
(Письмо в редакцию "САЦ"7)
Уважаемые товарищи!
В двух номерах вашей газеты от 11 и 12 января помещена статья о моей
брошюре "Советское хозяйство в опасности"8. Так как дело идет о крайне
важном вопросе, о котором каждый революционный рабочий должен будет, если не
сегодня, то завтра, составить себе ясное мнение, то я прошу вас дать мне
возможность в настоящем письме выяснить вашим читателям в возможно коротких
словах те стороны дела, которые нашли неправильное, по-моему, истолкование в
вашей газете.
1. В статье несколько раз говорится, что вы "не во всем" и "далеко не
во всем" согласны с взглядами Троцкого на советское хозяйство. Разногласия
между нами тем более естественны, что мы принадлежим к разным организациям.
Но я не могу не выразить своего сожаления по поводу того, что вы не указали
- за одним единственным исключением, о котором ниже, - с какими именно
взглядами вы не согласны. Вспомним, как Маркс, Энгельс, Ленин порицали и
осуждали уклончивость в больших вопросах, которая чаще всего находит себе
выражение в ничего не говорящей формуле: "далеко не во всем согласны". Чего
каждый революционный рабочий может требовать от своей организации и своей
газеты, это занятия определенной и ясной позиции по отношению к вопросам
социалистического строительства в СССР.
2. В одном лишь пункте ваша статья пытается более конкретно
отмежеваться от моих взглядов. "Мы думаем, - пишете вы, - что Троцкий
оценивает вещи несколько слишком односторонне, когда он главную вину за это
положение подсовывает (!) сталинской бюрократии"... Дальше статья поясняет,
что главная вина не в бюрократии, а в том обстоятельстве, что перед
хозяйством поставлены слишком большие задачи, для разрешения которых нет
необходимых квалифицированных сил. Но кто же ставил эти преувеличенные
задачи, как не бюрократия? И кто своевременно предупреждал об их
преувеличенном масштабе, как не левая оппозиция? Выходит, таким образом, что
как раз ваша статья "подсовывает" всю вину бюрократии.
Упрек ваш по моему адресу несправедлив и с более глубокой точки зрения.
Возлагать на правящую фракцию ответственность за все трудности и все
кризисные явления мог бы только тот, кто верит в возможность планомерного
развития социалистического общества в национальных границах. Но это не моя
позиция. Основные трудности в СССР вытекают: а) из экономической и
культурной отсталости, которая вынуждает советское государство разрешать
многие из тех задач, которые в передовых странах разрешил капитализм; б) из
изолированности рабочего государства в такую эпоху, когда мировое разделение
труда стало важнейшей предпосылкой развития национальных производительных
сил.
3. Сталинской фракции мы вменяем в вину не объективные трудности, а
непонимание природы этих трудностей, неумение предвидеть диалектику развития
этих трудностей и вытекающие отсюда непрерывные ошибки руководства. От нас
далека, разумеется, мысль объяснять это "непонимание" и "неумение"
индивидуальными особенностями отдельных руководителей. Дело идет о системе
мысли, о политическом направлении, о фракции, выросшей из старого
большевизма. Одну и ту же методологию мы наблюдаем в хозяйственном
руководстве Сталина, как и в политическом руководстве Тельмана. Нельзя с
успехом бороться против зигзагов Тельмана, не поняв, что дело не в Тельмане,
а в природе бюрократического центризма.
4. В другой связи ваша статья упоминает, что левая оппозиция, в
частности и в особенности Раковский, своевременно предупреждала против
преувеличенных темпов строительства. Но тут же рядом вы пишете об
аналогичных будто бы предупреждениях Бухарина, Рыкова и Томского. На
проницательность последних ваша статья ссылается дважды, ни словом не
упоминая о непримиримых противоречиях между правой и левой оппозицией. Я
считаю тем необходимее внести в этот пункт ясность, что именно сталинская
фракция не щадит усилий, для того чтобы скрыть или смазать коренное
противоречие между оппортунистическим и марксистским крылом в лагере
большевизма.
С 1922 года левая оппозиция9, вернее ее будущий штаб, открыл кампанию
за необходимость выработки пятилетнего плана, стержнем которого должна быть
индустриализация страны. Мы доказывали уже тогда, что темп развития
индустриализированной промышленности может уже в ближайшие годы превосходить
темп русского капитализма (6% ежегодного прироста) "в два, три и более
раза". Наши противники называли эту программу не иначе, как индустриальной
фантазией. Если Бухарин, Томский, Рыков отличались чем-либо от
Сталина-Молотова, то только тем, что еще более решительно боролись против
нашего "сверхиндустриализаторства". Борьба против "троцкизма" теоретически
питалась почти исключительно Бухариным. Его критика "троцкизма" и составила
в дальнейшем платформу правого крыла.
В течение ряда лет Бухарин был, если воспользоваться его собственным
выражением, проповедником "черепашьего темпа" индустриализации. Он оставался
им как тогда, когда левая оппозиция требовала перехода к пятилетке и более
высоким темпам индустриализации (1923-1928 гг.), так и в годы ультралевого
зигзага сталинцев, когда левая оппозиция предупреждала против превращения
пятилетки в четырехлетку и, особенно, против авантюристской коллективизации
(1930-1932 гг.). Устами Бухарина говорила не диалектическая оценка
советского хозяйства в его противоречивом развитии, а исходная
оппортунистическая установка, экономический минимализм.
5. Насколько неосновательно ваша статья сближает критику Бухарина с
критикой Раковского, видно из следующего обстоятельства: в те самые дни,
когда ваша газета вспоминала о мнимой проницательности Бухарина в прошлом,
сам Бухарин на пленуме ЦК категорически и полностью отрекался от всей своей
прошлой критики и от всех своих прошлых прогнозов, как в корне ложных
("Правда", 14 января 1933 г.). Раковский же на пленуме ни от чего не
отрекался не потому, что в качестве ссыльного он прикован к Барнаулу, а
потому что ему не от чего отрекаться.
6. Уже после выхода моей брошюры "Советское хозяйство в опасности" в
советской хозяйственной политике произошел поворот, который бросает очень
яркий свет на занимающую нас проблему и дает безошибочную проверку прогнозам
разных фракций. История поворота в двух словах такова.
XVII конференция ВКП в январе 1932 года одобрила принципы второй
пятилетки. Темп роста промышленности был намечен около 25%, причем Сталин
заявил на конференции, что это лишь минимальная граница и что при разработке
плана процент должен быть и будет повышен.
Левая оппозиция объявила всю эту перспективу плодом бюрократического
авантюризма. Она была обвинена, само собой разумеется, в стремлении к
контрреволюции, японской интервенции и капиталистической, если не
феодальной, реставрации.
Прошел ровно год. На последнем пленуме ЦК Сталин докладывал новый
проект второй пятилетки. Он ни единым словом не упомянул о темпах,
одобренных год тому назад в качестве минимума. Никто не решился ему
напомнить об этом. Сталин предложил теперь для второй пятилетки 13%
ежегодного роста. Мы вовсе не делаем из этого вывод, будто Сталин стремится
вызвать японскую интервенцию и реставрацию капитализма. Но мы делаем тот
вывод, что бюрократия пришла к сокращению темпов не в результате
марксистского предвидения, а лишь задним числом, упершись лбом в тягчийшие
последствия своего собственного экономического авантюризма. Именно в этом мы
ее обвиняем. И именно поэтому мы считаем, что ее новый эмпирический зигзаг
не заключает в себе никаких гарантий относительно будущего.
Еще ярче различия трех концепций (правой, центристской и марксистской)
раскрываются в аграрной области. Но эта проблема слишком сложна, для того
чтобы хоть бегло коснуться ее в рамках письма в редакцию. В течение
ближайших недель я надеюсь дать по поводу перспектив советского хозяйства
новую брошюру.
Л. Троцкий
Принкипо
26 января 1933 г.
Привет немецким большевикам-ленинцам
Полученный нами только что No 4 "Перманентной революции"10 показывает,
что немецкая левая оппозиция прекрасно выдержала испытание, которому ее
подверг заговор небольшой клики капитулянтов, путаников и карьеристов со
сталинской бюрократией. Особенно радует та твердость и решительность, с
какою местные организации без колебаний, с поистине замечательным
единодушием отсекли капитулянтов, несмотря на то, что в их среде были
сравнительно влиятельные вчерашние оппозиционеры. Сейчас для всякого ясно: у
немецких большевиков-ленинцев имеются серьезные, надежные и самостоятельные
пролетарские кадры. Можно сказать без всякого преувеличения: капитулянтские
заговорщики оказали крупную услугу левой оппозиции не только тем, что
освободили ее от себя самих, но и тем, что помогли ей лучше проверить свои
ряды, теснее сплотить их и поднять себя в своем собственном мнении. А это
очень важное условие дальнейших успехов!
Фальшивый номер "Перманентной революции", выпущенный агентурой Сталина
при техническом содействии капитулянтов, не очень отличается по своему
морально-политическому уровню от поддельного "письма Зиновьева", пущенного в
оборот британскими консерваторами. Слишком поспешные победные крики "Роте
Фане", подхваченные злосчастной САЦ, только ярче обнаруживают страх
сталинцев перед неутомимой критикой левой оппозиции.
Переступив через несколько политических трупов, немецкие
большевики-ленинцы двинутся уверенно вперед.
С крепким революционным приветом
Л. Троцкий
Принкипо
2 февраля 1933 г.
Правлению левой оппозиции в Германии
Копия: Интернациональному Секретариату
Каковы возможные планы правительства Гитлера-Гугенберга в связи с
выборами в рейхстаг12? Совершенно очевидно, что нынешнее правительство не
может допустить рейхстага с враждебным ему большинством. Ввиду этого
избирательная кампания и выборы должны так или иначе привести к развязке.
Правительство понимает, что даже его полная избирательная победа, т. е.
получение им в парламенте 51% мандатов, не только не будет означать мирного
разрешения кризиса, но, наоборот, может явиться сигналом к решительному
движению против фашизма. Вот почему правительство не может не готовиться к
решительным действиям к тому моменту, когда станут известны результаты
выборов.
Необходимая для этого предварительная мобилизация сил найдет не меньшее
применение в том случае, если правительственные партии окажутся в
меньшинстве и, следовательно, должны будут окончательно покинуть почву
веймарской легальности. В обоих случаях, таким образом, и в случае
парламентского поражения правительства (менее 50%), и в случае его победы
(более 50%) приходится одинаково ждать, что новые выборы станут исходным
моментом решающей борьбы.
Не исключен и третий вариант: под прикрытием подготовки к выборам
национал-социалисты производят переворот, не дожидаясь выборов. Такого рода
шаг тактически был бы, пожалуй, наиболее правильным с точки зрения наци. Но,
принимая во внимание мелкобуржуазный характер этой партии13, отсутствие у
нее самостоятельной инициативы действия и ее зависимость от недоверчивых
союзников, приходится сделать вывод, что вряд ли Гитлер решится на такой
шаг. Предположение, что такого рода переворот задуман Гитлером совместно с
его союзниками, вряд ли было бы очень вероятным, так как второй задачей
выборов как раз и является изменить доли участия союзников в правительстве.
Все же в агитации необходимо выдвинуть и эту третью возможность. Если
бы страсти слишком разгорелись в предвыборный период, то государственный
переворот мог бы стать для правительства необходимостью, даже если его
практические планы сегодня не идут так далеко.
Во всяком случае, совершенно ясно, что пролетариату в своих тактических
расчетах надо исходить из коротких сроков. Разумеется, ни правительственное
большинство в рейхстаге, ни разгон нового рейхстага на неопределенный срок,
ни фашистский переворот до выборов не будут еще означать окончательного
решения вопроса в пользу фашизма. Но каждый из этих трех вариантов означал
бы новый, очень важный этап в борьбе революции и контрреволюции.
Задача левой оппозиции во время избирательной кампании - дать рабочим
анализ трех возможных ближайших вариантов в общей перспективе неизбежной
борьбы пролетариата с фашизмом не на жизнь, а на смерть. Такая постановка
вопроса придаст агитации за политику единого фронта необходимую
конкретность.
Партия все время кричала: пролетариат находится в возрастающей
офензиве. На это САП отвечает (речь Штернберга14): "Нет, пролетариат
находится в дефензиве, мы лишь зовем его к офензиве"15. И та и другая
формула показывают, что люди не понимают, что такое офензива и дефензива, т.
е. наступление и оборона. На самом деле, несчастье состоит в том, что
пролетариат находится не в обороне, а в отступлении, которое завтра может
превратиться в паническое бегство. Мы зовем пролетариат не к офензиве, а к
активной обороне. Именно этот оборонительный характер действий (защита
пролетарских организаций, газет, собраний и пр.) и составляет исходную
позицию единого фронта по отношению к социал-демократии. Перепрыгивать через
формулу активной обороны значит заниматься звонкими фразами. Разумеется, в
случае успеха активная оборона перейдет в наступление. Но это будет уже
следующий этап, путь к которому лежит через единый фронт во имя обороны.
Чтобы раскрыть ярче историческое значение решений и действий партии в
эти дни и недели, нужно, на мой взгляд, ставить перед коммунистами проблему
без малейших смягчений, наоборот, со всей резкостью и непримиримостью: отказ
партии от единого фронта, от создания местных комитетов обороны, т. е.
завтрашних Советов, означает капитуляцию партии перед фашизмом, т. е.
историческое преступление, которое равносильно ликвидации партии и
Коммунистического Интернационала. В случае подобной катастрофы пролетариат
через горы трупов, через годы невыносимых страданий и бедствий придет к IV
Интернационалу.
Г. Гуров
6 февраля 1933 г.
Беседа с социал-демократическим рабочим16
Настоящая брошюра обращается к рабочим - социал-демократам, хотя автор
лично принадлежит к другой партии. Разногласия между коммунизмом и
социал-демократизмом очень глубоки. Я их считаю непримиримыми. Тем не менее
ход событий нередко ставит перед рабочим классом такие задачи, которые
властно требуют совместных действий обеих партий. Возможно ли это?
Исторический опыт и теоретический смысл говорят, что вполне возможно: все
зависит от условий и характера задач. Так, совместные действия гораздо легче
осуществить, когда дело идет не о наступлении пролетариата во имя новых
целей, а об обороне старых позиций.
Именно так сейчас обстоит дело в Германии. Немецкий пролетариат
находится в состоянии отступления и сдачи позиций. Правда, немало есть
пустозвонов, которые непрерывно кричат о происходящем будто бы революционном
наступлении: эти люди явно не умеют отличать свою правую руку от левой.
Пробьет, несомненно, час и для наступления. Но в настоящее время задача
состоит в приостановке беспорядочного отступления и в перегруппировке сил
для обороны. В политике, как и военном деле, ясно понять задачу значит
облегчить ее разрешение. Опьянять себя фразами значит помогать неприятелю.
Надо ясно видеть, что происходит: по всему фронту наступает классовый враг,
т. е. монополистский капитал и полуфеодальное землевладение, пощаженные
ноябрьской революцией. Враг пользуется при этом двумя средствами разного
исторического происхождения: во-первых, военно-полицейским аппаратом,
который подготовили все предшествующие правительства, действовавшие на
основе Веймарской республики17; во-вторых, национал-социализмом, т. е.
отрядами мелкобуржуазной контрреволюции, которую финансовый капитал
вооружает и натравливает против рабочих.
Задача капитализма и юнкерства ясна: разгромить пролетарские
организации, политически разоружить рабочих, лишить их возможности не только
наступления, но и обороны. Два десятилетия сотрудничества социал-демократии
с буржуазией, как видим, ни на иоту не смягчили сердца капиталистов. Эти
люди знают один закон: борьбу за барыши. И они ведут ее твердо, настойчиво,
беспощадно, не останавливаясь ни перед чем и меньше всего перед своими же
собственными законами.
Класс эксплуататоров предпочел бы совершить разоружение и разложение
пролетариата с наименьшими издержками, без гражданской войны, при помощи
военно-полицейских средств Веймарской республики. Но он опасается, и с
полным основанием, что одних "легальных" средств окажется недостаточно,
чтобы отбросить рабочих в состояние полного бесправия. Для этого в качестве
дополнительной силы нужен фашизм. Но партия Гитлера, вскормленная
монополистским капиталом, хочет стать не дополнительной, а основной и
единственной правящей силой Германии. На этот счет между правящими
союзниками идут непрерывные споры, принимающие моментами острый характер.
Роскошь взаимных интриг спасители могут позволить себе только потому, что
пролетариат сдает позиции без боя и отступает - без плана, без системы, без
руководства. Враги так разнуздались, что не стесняются обсуждать вслух, как
и куда нанести ближайший удар: вести ли наступление прямо в лоб, отсечь ли
прежде всего левый, коммунистический фланг; зайти ли глубоко в тыл
профессиональным союзам и отрезать коммуникации и пр. и пр. О Веймарской
республике спасенные ею эксплуататоры рассуждают так, как если бы дело шло о
старой кастрюле: пользоваться ли ею еще некоторое время или сегодня уже
выбросить в сорный ящик?
У буржуазии полная свобода маневрирования, т. е. выбора средств,
времени и места. Ее вожди комбинируют орудия законов с орудиями бандитизма.
Пролетариат ничего не комбинирует и не борется. Его отряды разъединены, а
руководители пролетарских отрядов вяло рассуждают на тему о том, нужно ли
вообще комбинировать силы пролетариата: в этом и состоит суть бесконечных
споров о так называемом едином фронте. Если передовые рабочие не поймут
положения и не вмешаются властно в спор, немецкий пролетариат окажется на
годы распят на фашистском кресте.
Не слишком ли поздно?
Здесь мой собеседник - социал-демократ может прервать меня словами: не
слишком ли поздно приходите вы с пропагандой единого фронта? Где вы были
раньше?
Такое возражение будет несправедливо. Вопрос об едином оборонительном
фронте против фашизма поднимается не впервые. Позволю себе сослаться на то,
что мне самому пришлось говорить по этому поводу в сентябре 1930 года, после
первого большого успеха национал-социалистов18. Обращаясь к
рабочим-коммунистам, я писал:
"Компартия должна звать к обороне тех материальных и духовных позиций,
которые успел завоевать для себя в германском государстве рабочий класс.
Дело идет самым непосредственным образом о судьбе его политических
организаций, его профессиональных союзов, газет и типографий, клубов,
библиотек и проч. Рабочий-коммунист должен сказать рабочему
социал-демократу: "Политика наших партий непримирима; но если фашисты придут
этой ночью громить помещение твоей организации, то я явлюсь к тебе на помощь
с оружием в руках. Обещаешь ли ты в случае, если опасность будет угрожать
моей организации, поспешить на помощь?" Вот квинтэссенция политики
настоящего периода. Вся агитация должна быть построена по этому камертону.
Чем настойчивее, серьезнее, вдумчивее... мы будем вести эту агитацию,
чем более дельные организационные меры обороны мы будем предлагать в каждом
заводе, в каждом рабочем квартале и районе, тем меньше опасности, что
наступление фашистов застигнет нас врасплох, тем больше уверенности, что
наступление это сплотит, а не расколет рабочие ряды".
Брошюра, из которой я привожу эту цитату, написана два с половиной года
тому назад. Сейчас не может быть ни малейшего сомнения в том, что если бы
эта политика была усвоена своевременно, Гитлер не был бы сегодня канцлером,
и позиции немецкого пролетариата были бы несокрушимы. Но прошлого вернуть
нельзя. Вследствие совершенных ошибок и упущения времени задача обороны
стала сегодня несравненно труднее; но задача остается целиком. Соотношение
сил можно и сейчас еще резко изменить к выгоде пролетариата. Для этого нужен
план обороны, система обороны, комбинация сил для обороны. Но прежде всего
нужна воля к обороне. Прибавлю тут же: хорошо обороняется только тот, кто не
собирается ограничиваться обороной, а намерен при первой возможности перейти
в наступление.
Как же социал-демократия относится к этому вопросу?
"Пакт о взаимном ненападении"
Социал-демократические вожди предлагают коммунистической партии
заключить "пакт о взаимном ненападении". Прочитав впервые такого рода фразу
в "Форвертсе"19, я решил, что это случайная и не очень удачная шутка. Но
нет, формула о ненападении вошла в оборот и стоит сейчас в центре всех
споров. Среди социал-демократических вождей есть опытные и ловкие политики.
Тем более приходится изумляться: как могли они выбрать такой негодный для их
собственных целей лозунг?
Формула взаимного ненападения заимствована у дипломатии. Смысл подобных
пактов состоит в том, что два государства, у которых достаточно поводов для
войны, обязуются в течение такого-то периода не применять друг против друга
оружия. Пакт с таким строго ограниченным содержанием Советский Союз
заключил, например, с Польшей20. Если бы, скажем, между Германией и Польшей
возникла война, то пакт вовсе не обязывал бы Советский Союз прийти Польше на
помощь. Ненападение есть ненападение, и только. Оно вовсе не предполагает
совместных действий для обороны, наоборот, оно исключает их: иначе пакт
носил бы другой характер и другое название. Какой же смысл имеет эта формула
в устах социал-демократических вождей? Разве коммунисты угрожают разгромить
социал-демократические организации? Или, наоборот, разве социал-демократия
собирается объявить крестовый поход против коммунистов? Ведь дело идет
совсем о другом. Если уж пользоваться языком дипломатии, то надо было бы
говорить не о взаимном ненападении, а об оборонительном союзе против
третьего, т. е. против фашизма. Задача состоит не в том, чтобы приостановить
или предупредить вооруженную борьбу между коммунистами и социал-демократами
- о такой опасности не может быть и речи, - а в том, чтобы сочетать силы
социал-демократов и коммунистов против уже начавшегося вооруженного
нападения на них со стороны национал-социалистов.
Как это ни невероятно, но социал-демократические вожди подменяют вопрос
о реальной обороне против вооруженных действий фашизма вопросом о
политической полемике между коммунистами и социал-демократами. Это все
равно, что вопрос о том, как предупредить крушение поезда, подменить
вопросом о необходмости взаимной вежливости между пассажирами второго и
третьего класса.
Беда, однако, в том, что несчастная формула "взаимного ненападения" не
годится и для той посторонней цели, ради которой она притянута за волосы.
Обязательство ненападения между двумя государствами вовсе не устраняет между
ними взаимной борьбы, полемики, интриг и подвохов. Польские официозные
газеты, несмотря на пакт, пишут о Советском Союзе не иначе, как слюною
бешеной собаки. В свою очередь, и советская печать далека от комплиментов по
адресу польского режима. Нет, социал-демократические вожди явно попали
впросак, попытавшись подменить задачи пролетарской политики условной
формулой дипломатии.
Совместно обороняться, прошлого не забывать,
будущее подготовлять
Более осторожные социал-демократические журналисты выражаются так,
[что] они-де не против "деловой критики", но они против заподазриваний,
брани и травли. Очень похвальные правила! Но как найти границу, где
дозволенная критика переходит в недозволенную травлю? И где беспристрастный
судья? Тому, кого критикуют, критика, по общему правилу, никогда не
нравится, особенно, когда ему нечего возразить по существу. Хороша ли
критика коммунистов или плоха, вопрос особый. Если бы у коммунистов и
социал-демократов существовало на этот счет одинаковое мнение, не было бы на
свете и двух независимых партий. Допустим, что полемика коммунистов плоха.
Но разве это смягчает смертельную опасность фашизма или устраняет
необходимость совместной обороны?
Возьмем, однако, оборотную сторону медали: полемику самой
социал-демократии против коммунизма. В "Форвертсе" (беру номер, который
лежит у меня на столе) приводится изложение речи Штампфера21 о взаимном
ненападении. Тут же нарисована карикатура: большевик заключает договор о
взаимном ненападении с Пилсудским, но отказывается от подобного же договора
с социал-демократией. Карикатура есть ведь тоже полемическое "нападение", и
к тому же на этот раз явно неудачное. "Форвертс" забывает попросту, что
договор о взаимном ненападении существовал у Советов с Германией22 в то
время, когда во главе немецкого правительства стоял социал-демократ Герман
Мюллер23!
В "Форвертсе" от 15 февраля, на одной и той же странице, на первой
колонке защищается идея пакта о ненападении, а на четвертой колонке
коммунисты обвиняются в том, что их завком у Ашингера24 совершил
предательство интересов рабочих при заключении тарифного договора. Так и
сказано: "предательство". Секрет этой полемики (деловая критика или травля?)
прост: у Ашингера предстояли тогда перевыборы завкома. Можно ли требовать,
чтоб "Форвертс" в интересах единого фронта прекратил такого рода нападения?
Для этого "Форвертс" должен был бы перестать быть самим собой, т. е.
социал-демократической газетой. Если "Форвертс" верит тому, что он пишет о
коммунистах, то его прямая обязанность раскрывать глаза рабочим на их
ошибки, преступления и "предательства". Как же иначе? Необходимость боевого
соглашения вытекает из существования двух партий, но не ликвидирует этого
факта. Политическая жизнь продолжается. Каждая из партий, даже при самом
честном отношении к единому фронту, не может не думать о своем завтрашнем
дне.
Противники смыкают ряды при общей опасности
Представим себе на минуту, что коммунистический член завкома у Ашингера
заявляет социал-демократическому члену: так как "Форвертс" назвал мои
действия в вопросе о тарифе предательскими, то я не хочу совместно с тобой
защищать мой висок и твой затылок от фашистской пули. При самой большой
снисходительности, такой ответ нельзя было бы назвать иначе, как идиотским.
Разумный коммунист, серьезный большевик скажет социал-демократу: "Ты
знаешь всю мою вражду к "Форвертсу". Я всеми силами стараюсь и буду
стараться подорвать пагубное влияние этой газеты среди рабочих. Но я делал и
буду делать это словом, критикой, убеждением. Фашисты же хотят физически
уничтожить "Форвертс". Я обещаю тебе защищать вместе с тобой твою газету из
последних сил, но я требую от тебя, чтобы и ты по первому призыву явился на
защиту "Роте Фане", как бы ты к ней ни относился". Разве это не безупречная
постановка вопроса? Разве она не отвечает элементарным интересам всего
пролетариата?
Большевик не требует от социал-демократа, чтобы тот переменил свое
мнение о большевизме и о большевистских газетах. Он не требует также, чтоб
социал-демократ обязался на весь период соглашения замалчивать свое мнение о
коммунизме. Такое требование было бы совершенно недостойным. "До тех пор, -
говорит коммунист, - пока я не переубедил тебя или ты - меня, мы будем
критиковать друг друга с полной свободой, употребляя те доводы и выражения,
какие каждый из нас находит нужным. Но когда фашист захочет загнать каждому
из нас кляп в глотку, мы совместно дадим ему отпор!" Может ли разумный
социал-демократический рабочий ответить на такое предложение отказом?
Полемика социал-демократических и коммунистических газет, как бы остра
она ни была, не может помешать наборщикам этих газет заключить между собою
боевое соглашение о совместной обороне от нападения фашистских банд на
типографии газет. Даже социал-демократические и коммунистические депутаты
рейхстага и ландтагов, гласные городских дум и пр. вынуждены спешить друг
другу на выручку, когда наци прибегают к палкам и стульям. Нужны ли еще
примеры?
То, что верно в каждом частном случае, верно и в качестве общего
правила: непримиримая борьба социал-демократии и коммунизма за руководство
рабочим классом не может и не должна препятствовать им смыкать ряды, когда
удар грозит рабочему классу в целом. Разве это не ясно?
Две мерки
"Форвертс" возмущается тем, что коммунисты обвиняют социал-демократов
(Эберта, Шейдемана, Носке25, Германа Мюллера, Гжезинского26) в расчистке
пути для Гитлера. Возмущаться - законное право "Форвертса". Но газета идет
дальше: как же можно, восклицает она, заключить единый фронт с такими
клеветниками! Что это: сентиментальность? нежная чувствительность? Нет, тут
уж пахнет лицемерием. Ведь не могли же вожди немецкой социал-демократии
забыть, что Вильгельм Либкнехт и Август Бебель не раз заявляли о готовности
социал-демократии ради определенных практических целей заключить соглашение
с чертом и его бабушкой. Основатели социал-демократии отнюдь не требовали
при этом, чтобы черт сдал в музей свои рога, а бабушка его приняла
лютеранское исповедание. Откуда же такая нежная чувствительность у нынешних
социал-демократических политиков, прошедших с 1914 года через единый фронт с
кайзером27, Людендорфом28, Гренером29, Брюнингом, Гинденбургом? Откуда эти
две мерки: одна - для буржуазных партий, другая - для коммунистической?
Вожди центра считают, что всякий нечестивец, отрицающий догматы
единоспасающей католической церкви, представляет отродье человечества и
обречен к тому же на вечные муки. Это не мешало Гильфердингу, который вряд
ли верит в беспорочное зачатие, соблюдать единый фронт с католиками в
правительстве и в парламенте. Вместе с центром социал-демократы создали
"железный фронт"30. Католики при этом ни на день не прекращали своей
нетерпимой пропаганды и полемики во всех церквах. Почему же такая
требовательность со стороны Гильфердинга по отношению к коммунистам? Либо
полное прекращение взаимной критики, т. е. борьбы направлений в рабочем
классе, либо отказ от каких бы то ни было совместных действий. "Все или
ничего"! По отношению к буржуазному обществу и его партиям социал-демократия
никогда не ставила таких ультиматумов. Каждый рабочий социал-демократ обязан
задуматься над этими двумя мерками.
Пусть на массовом собрании кто-нибудь сегодня же спросит Вельса31: как
это случилось, что социал-демократия, давшая республике первого канцлера и
первого президента32, довела страну до Гитлера? Вельс непременно ответит,
что главная доля вины за это ложится на большевизм. "Форвертс" повторяет это
"объяснение" чуть [ли] ни каждый день. Неужели же ради единого фронта с
коммунистами он откажется от своего права и своей обязанности говорить
рабочим то, что они считают правдой? Но коммунистам этого совсем и не нужно.
Единый фронт против фашизма есть только одна глава в книге пролетарской
борьбы. Нельзя вычеркивать предшествующие главы. Нельзя забывать прошлое.
Надо учиться у него. Мы помним о союзе Эберта с Гренером и о роли Носке. Мы
помним, при каких условиях погибли Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Мы,
большевики, учим рабочих не забывать ничего. Мы не требуем от черта, чтобы
он отпилил себе хвост: ему будет больно, а нам никакой выгоды. Мы берем
черта таким, каким его создала природа. Нам нужны не покаяние
социал-демократических вождей и не их верность марксизму, а готовность
социал-демократии бороться против врага, который ей самой угрожает гибелью.
С своей стороны, мы обязуемся соблюдать в совместной борьбе все принятые на
себя обязательства. Мы обещаем хорошо драться и довести борьбу до конца.
Этого вполне достаточно для боевого соглашения.
Ваши вожди не хотят бороться!
Но остается все же открытым вопрос: почему социал-демократические вожди
разговаривают о чем угодно: о полемике, ненападении, плохих нравах
коммунистов и пр., вместо того чтобы ответить на простой вопрос: как
бороться с фашистами? По очень простой причине: социал-демократические вожди
не хотят борьбы. Раньше они надеялись на то, что Гинденбург спасет их от
Гитлера. Теперь они ждут какого-либо другого чуда. Бороться они не хотят.
Бороться они давно отвыкли. Борьбы они боятся.
По поводу фашистского бандитизма в Эйслебене, Штампфер пишет: "Вера в
право и справедливость в Германии еще не мертва" ("Форвертс", 14 февраля).
Нельзя без возмущения читать такие строки. Вместо призыва к единому боевому
фронту - поповское утешение: "вера в справедливость еще не мертва". Но у
буржуазии одна справедливость, у пролетариата - другая. Надклассовой
справедливости нет. Вооруженная несправедливость всегда одерживает верх над
безоружной справедливостью. Об этом свидетельствует вся история
человечества. Кто апеллирует к бесспорному призраку, тот обманывает рабочих.
Кто хочет победы пролетарской справедливости над фашистским насилием, тот
должен звать к борьбе и создавать органы единого пролетарского фронта.
Во всей социал-демократической печати нельзя найти ни строчки,
свидетельствующей о действительной подготовке к борьбе. Ничего, кроме общих
фраз, ссылок на неопределенное будущее, туманных утешений. "Пусть наци
попробуют, и тогда..." И наци пробуют. Они наступают шаг за шагом, спокойно
завладевают одной позицией за другой. Эти злобные реакционные мелкие буржуа
не любят рисковать. Но им и не приходится рисковать: они заранее уверены,
что противник отступит без бою. И они не ошибаются в своих расчетах.
Иногда, конечно, борцу приходится отступить, чтоб лучше разбежаться и
прыгнуть. Но социал-демократические вожди не собираются прыгнуть. Они не
хотят прыгать. И все их рассуждения сводятся к тому, чтобы прикрыть этот
факт. Сперва они заявляли, что, пока наци не сходят с почвы легальности, для
борьбы нет оснований. Но мы ведь видели эту "легальность": государственный
переворот производится в рассрочку. Это возможно только потому, что
социал-демократические вожди усыпляют рабочих фразами о легальности
переворота, утешают их надеждами на новый рейхстаг, еще более бессильный,
чем предшествующие. Ничего лучшего фашисты не могут и желать.
Сейчас социал-демократия перестала уже говорить о боях даже в
неопределенном будущем. По поводу начавшегося разгрома рабочих организаций и
рабочей печати "Форвертс" "напоминает" правительству: не забывайте, что
рабочие развитой капиталистической страны объединены условиями производства
у себя на заводе. Эти слова означают, что правление социал-демократии уже
заранее мирится с разгромом политических, экономических и культурных
организаций, созданных тремя поколениями пролетариата. Рабочие "все равно"
останутся объединены самими предприятиями. Тогда зачем же вообще
пролетарские организации, если дело решается так просто?
Руководители социал-демократии и профессиональных союзов умывают руки,
отходят к стороне, выжидают. Если сами рабочие, "объединенные
предприятиями", прорвут сеть дисциплины и начнут борьбу, тогда вожди,
конечно, вмешаются, как в 1918 году, в качестве умиротворителей и
посредников, и попытаются на спине рабочих восстановить свои утерянные
позиции.
Свой отказ от борьбы, свой страх перед борьбой вожди маскируют от масс
пустыми разговорами насчет пакта о взаимном ненападении.
Социал-демократические рабочие! Ваши вожди не хотят бороться.
Значит, это маневр?
Здесь социал-демократ снова прервет нас: "Но раз вы не верите в желание
наших вождей бороться против фашизма, значит ваше предложение единого фронта
есть простой маневр?" Дальше он повторит рассуждение "Форвертса" о том, что
рабочим нужно единство, а не "маневр".
Такого рода довод звучит довольно убедительно. Но на самом деле, он
совершенно пуст. Да, мы, коммунисты, не сомневаемся, что
социал-демократические и профсоюзные чиновники будут и дальше изо всех сил
уклоняться от борьбы. Значительная часть рабочей бюрократии в критический
час прямо перебежит к фашистам. Другая часть, успевшая перевести свои
безгрешные "сбережения" за границу, своевременно эмигрирует. Все эти
действия уже начались и неизбежно получат свое дальнейшее развитие. Но мы
совсем не отождествляем эту наиболее сейчас влиятельную часть реформистской
бюрократии с социал-демократической партией или с профессиональными союзами
в целом. Пролетарское ядро партии будет несомненно бороться и увлечет за
собою значительную часть аппарата. Где пройдет разграничительная линия между
перебежчиками, изменниками, дезертирами, с одной стороны, и теми, кто хочет
бороться, с другой? Эту линию можно найти только на опыте. Вот почему, не
питая ни малейшего доверия к социал-демократической бюрократии, коммунисты
не могут не обращаться к партии в целом. Только так можно отделить желающих
бороться от желающих дезертировать. Если мы ошибаемся в оценке Вельса,
Брейтшейда33, Гильфердинга, Криспина и прочих, пусть они опровергнут нас
делом. Мы на всех прощадях покаемся в своей ошибке. Если все это с нашей
стороны "маневр", то правильный, нужный, служащий интересам дела.
Вы, социал-демократы, остаетесь в своей партии, потому что верите ее
программе, ее тактике, ее руководству. Мы считаемся с этим фактом. Вы
считаете нашу критику ложной. Это ваше право. Вы вовсе не обязаны доверять
коммунистам на слово, и ни один разумный коммунист этого от вас не
потребует. Но и коммунисты вправе не доверять чиновникам социал-демократии,
не считать социал-демократов марксистами, революционерами, действительными
социалистами. Иначе коммунисты не создали бы отдельной партии и отдельного
Интернационала. Надо брать факты, как они есть. Единый фронт надо строить не
в облаках, а на том фундаменте, какой создан всем прошлым развитием. Если вы
действительно верите, что ваше правление поведет рабочих на борьбу с
фашизмом, какого же коммунистического маневра вы боитесь? О каком маневре
говорит неустанно "Форвертс"? Вдумайтесь как следует быть в обстановку: нет
ли тут сознательного маневра со стороны ваших вождей, которые хотят запугать
вас пустым словом "маневр" и тем оторвать вас от единого фронта с
коммунистами?
Задачи и методы единого фронта
Единый фронт должен иметь свои органы. Выдумывать тут ничего не нужно:
характер органов диктуется самой обстановкой. Во многих местах рабочие уже
подсказали организационную форму единого фронта в виде оборонительных
картелей, опирающихся на все местные пролетарские организации и предприятия.
Эту инициативу надо подхватить, углубить, закрепить, расширить, покрыть
картелями промышленые центры, связать картели между собой, подготовить
общенемецкий рабочий конгресс обороны.
Возрастающее отчуждение безработных и работающих несет с собой
смертельную опасность не только коллективным договорам, но и
профессиональным союзам, даже и без крестового похода фашистов. Единый фронт
между социал-демократами и коммунистами означает прежде всего единый фронт
занятых рабочих и безработных. Без этого в Германии вообще немыслима
серьезная борьба.
Красная профсоюзная оппозиция (РГО)34 должна выйти в свободные
профессиональные союзы, в качестве коммунистической фракции. Это одно из
важных условий успеха единого фронта. Коммунисты внутри союзов должны
пользоваться правами рабочей демократии, прежде всего полной свободой
критики. Со своей стороны, они должны соблюдать статуты профессиональных
союзов и их дисциплину.
Оборона против фашизма не стоит особняком. Фашизм только дубина в руках
финансового капитала. Цель разгрома пролетарской демократии - повысить норму
эксплуатации рабочей силы. Здесь открывается широкая арена для единого
пролетарского фронта: борьба за кусок хлеба, расширяясь и углубляясь,
непосредственно ведет к в нынешних условиях к борьбе за рабочий контроль над
производством.
Заводы, шахты, поместья выполняют свои общественные функции только
благодаря труду рабочих. Неужели же рабочие не имеют права знать, куда
собственник направляет предприятие, почему он сокращает производство и
изгоняет рабочих, как он назначает цены и пр.? Нам отвечают на это:
"коммерческая тайна". Что такое коммерческая тайна? Это заговор капиталистов
против рабочих и против всего народа. Как производители и как потребители,
рабочие должны завоевать право проверять все операции своего предприятия,
вскрывать фальшь и обман, чтобы отстаивать свои интересы и интересы всего
народа с фактами в руках. Борьба за рабочий контроль над производством может
и должна будет стать лозунгом единого фронта.
Необходимые организационные формы сотрудничества социал-демократических
рабочих с коммунистами найдутся без труда: нужно только от слов перейти к
делу.
Непримиримость социал-демократической
и коммунистической партий
Но если возможна совместная оборона против наступления капитала, нельзя
ли пойти дальше этого и создать постоянный блок обеих рабочих партий по всем
вопросам? Тогда и полемика между ними приняла бы чисто внутренний, мирный,
товарищеский характер. Некотрые левые социал-демократы, вроде Зейдевица35,
мечтают, как известно, даже о полном объединении социал-демократии с
коммунистической партией. Все это, однако, праздные мечты! Коммунистов
отделяют от социал-демократии противоречия по основным вопросам. Суть
разногласий проще всего выразить короткой фразой: социал-демократия считает
себя демократическим врачом капитализма; мы же являемся его революционным
могильщиком. Как можно при таком различии исторических ролей думать об
объединении?
Непримиримость обеих партий особенно ясна в свете новейшего развития
Германии. Лейпарт36 плачется по поводу того, что, призвав Гитлера к власти,
буржуазные классы прервали "внедрение рабочих в государство", и
предупреждает буржуазию о вытекающей отсюда для нее "опасности" ("Форвертс",
15 февраля 1933 г.). Значит, Лейпарт есть сторож буржуазного государства,
охраняющий его от пролетарской революции. Можно ли думать об объединении с
Лейпартом?
"Форвертс" каждый день хвалится тем, что сотни тысяч социал-демократов
погибли в войне "за идею лучшей, более свободной Германии"... Газета
забывает только объяснить, почему эта лучшая Германия оказалась Германией
Гитлера-Гугенберга. На самом деле немецкие рабочие, как и рабочие других
воюющих стран, погибали как пушечное мясо, как рабы капитала. Идеализировать
этот факт значит продолжать измену 4 августа 1914 года37.
"Форвертс" и сегодня ссылается на Маркса, Энгельса, Вильгельма
Либкнехта, Бебеля, которые в 1848-1871 гг. говорили о борьбе за единство
немецкой нации. Фальшивые ссылки! В ту эпоху дело шло о завершении
буржуазной революции. Всякий пролетарский революционер должен был бороться
против средневекового партикуляризма и провинциализма, во имя создания
национального государства. Сейчас такого рода задача имеет прогрессивный
характер только в Китае, Индокитае, Индии, Индонезии и других отсталых,
колониальных и полуколониальных странах. Для передовых стран Европы
национально-государственные границы стали такими же реакционными оковами,
какими раньше были границы феодальных провинций.
"Нация и демократия - близнецы", - повторяет "Форвертс". Верно! Но эти
близнецы состарились, одряхлели, выжили из ума. Нация, как хозяйственное
целое, и демократия, как форма буржуазного господства, стали оковами
производительных сил и культуры. Еще раз вспомним Гете: "Все возникающее
достойно гибели".
Можно уложить еще несколько миллионов душ из-за "коридора", из-за
Эльзаса-Логарингии38, из-за Мальмеди39. Можно эти спорные куски земли
покрыть сплошь трупами в три, пять, десять рядов. Можно все это назвать
национальной обороной. Но человечество будет при этом не двигаться вперед, а
ползать на четвереньках назад, в варварство. Выход не в "национальном
освобождении" Германии, а в освобождении Европы от государственных
перегородок. Буржуазия этой задачи не может разрешить, как феодалы не могли
в свое время покончить с партикуляризмом. Коалиция с буржуазией поэтому
вдвойне преступна. Нужна пролетарская революция. Нужна федерация
пролетарских республик Европы и всего мира.
Социал-патриотизм есть программа врачей капитализма; интернационализм
-- программа могильщиков буржуазного общества. Это противоречие непримиримо.
Демократия и диктатура
Социал-демократы считают, что демократическая конституция стоит над
классовой борьбой. Для нас классовая борьба стоит над демократической
конституцией. Неужели же опыт послевоенной Германии прошел бесследно, как и
опыт войны? Ноябрьская революция поставила у власти социал-демократию
Социал-демократия перевела могущественное движение масс на путь "права" и
"конституции". Вся дальнейшая политическая жизнь Германии развивалась на
основах и в рамках Веймарской республики. Результаты налицо: буржуазная
демократия, как и фашистская диктатура, являются инструментами одного и того
же класса - эксплуататоров. Помешать замене одного инструмента другим
посредством апелляции к конституции, - лейпцигский верховный суд40, новые
выборы и пр. - совершенно невозможно; необходимо мобилизовать революционные
силы пролетариата. Конституционный фетишизм оказывает лучшую помощь фашизму.
Сейчас это уже не прогноз, не теория, а живой факт. Я спрашиваю тебя,
социал-демократический рабочий: если веймарская демократия проложила дорогу
фашистской диктатуре, как же можно ждать, что она проложит дорогу
социализму?
- Но разве мы, рабочие, не можем завоевать большинства в
демократическом рейхстаге?
- Не можете. Капитализм перестал развиваться, он загнивает. Число
промышленных рабочих не растет. Значительная часть пролетариата разлагается
в постоянной безработице. Уже одни эти социальные факты исключают
возможность устойчивого и планомерного роста рабочей партии в парламенте,
как было до войны. Но если бы даже, наперекор всем вероятиям, рабочее
представительство быстро росло, разве буржуазия стала бы дожидаться мирной
экспроприации? Ведь фактический аппарат власти в ее руках! Наконец, если бы
даже буржуазия упустила время и позволила пролетариату захватить 51%
представительства, разве рейхсвер, полиция, стальная каска вместе с
фашистскими отрядами не разогнали бы этого парламента, как камарилья
разгоняет ныне росчерком пера все те парламенты, которые ей не нравятся?
- Значит, долой рейхстаг и долой выборы?
- Нет, не значит. Мы - марксисты, мы не анархисты. Мы стоим за
использование парламента: это не орудие преобразования общества, но одно из
средств сплочения рабочих. Однако в развитии классовой борьбы наступает
момент, когда приходится решать вопрос о том, кто будет дальше хозяином в
стране: финансовый капитал или пролетариат? Разговоры о нации вообще, о
демократии вообще представляют в этих условиях самый бесчестный обман. На
наших глазах маленькое меньшинство немецкой нации организует и вооружает
чуть ли не половину нации. Вопрос идет сейчас не о второстепенных реформах,
а о жизни и смерти буржуазного общества. Никогда еще такие вопросы не
решались посредством голосования. Кто теперь отсылает к парламенту или к
лейпцигскому верховному суду, тот обманывает рабочих и на деле помогает
фашизму.
Другого пути нет
- Что же остается? - спросит социал-демократический собеседник.
- Пролетарская революция.
- А потом?
- Диктатура пролетариата.
- Как в России? Лишения и жертвы? Полное подавление свободы мнений?
Нет, на это я не согласен.
- Поэтому-то и не может быть у нас единой партии, что ты не согласен
стать на путь революции и диктатуры. Но позволь тебе все же сказать, что
твое возражение недостойно сознательного пролетария. Да, лишения русских
рабочих очень велики. Но, во-первых, русские рабочие знают, во имя чего они
приносят жертвы. Даже если бы они потерпели поражение, человечество многому
научилось бы на их опыте. А во имя чего немецкий рабочий класс приносил
жертвы в годы империалистской войны? Или теперь, в годы безработицы? Куда
ведут эти жертвы, что они дают, чему учат? Только те жертвы достойны
человека, которые прокладывают путь лучшему будущему. Это первое мое
возражение тебе. Первое оно, но не единственное.
Страдания русских трудящихся масс так велики потому, что в России в
силу особых исторических условий возникло первое рабочее государство,
которое вынуждено из чрезвычайной нищеты собственными силами подниматься
вверх. Не забывай: Россия являлась самой отсталой страной в Европе.
Пролетариат составлял в ней небольшое меньшинство населения. В такой стране
диктатура пролетариата должна была принять самые суровые формы. Отсюда
вытекали уже дальнейшие последствия: рост бюрократии, сосредоточивающей в
своих руках власть, и цепь ошибок политического руководства, которое подпало
под влияние бюрократии. Если бы немецкая социал-демократия в конце 1918
года, когда власть была целиком в ее руках, смело стала на путь социализма и
заключила бы нерасторжимый союз с Советской Россией, вся история Европы
получила бы другое направление и человечество пришло бы к социализму в
гораздо более короткий срок и с неизмеримо меньшими жертвами. Не наша вина,
что этого не произошло.
Да, диктатура в Советском Союзе имеет в настоящее время чрезвычайно
бюрократический и уродливый характер. Я лично не раз критиковал в печати
нынешний советский режим, который является извращением рабочего государства.
Тысячи и тысячи моих друзей переполняют тюрьмы и места ссылки в наказание за
свою борьбу против сталинской бюрократии. Но и в оценке отрицательных сторон
нынешнего советского режима нужно соблюдать правильную историческую
перспективу. Если бы германский пролетариат, гораздо более многочисленный и
культурный, чем пролетариат России, взял завтра в свои руки власть, это не
только раскрыло бы необозримые экономические и культурные перспективы перед
народами Европы, но и сразу же привело бы к решительному смягчению диктатуры
в Советском Союзе.
Не надо думать, будто диктатура пролетариата непременно связана с теми
методами красного террора, которые нам приходилось применять в России. Мы
были пионерами. Запятнанные преступлениями, имущие классы России не верили
тому, что новый режим продержится. Буржуазия Европы и Америки поддерживала
русскую контрреволюцию. Устоять в этих условиях можно было только при
страшном напряжении сил и при беспощадной расправе с классовыми врагами.
Победа пролетариата в Германии имела бы совершенно отличный характер.
Немецкая буржуазия, утеряв власть, не имела бы никакой надежды вернуть ее.
Союз советской Германии с советской Россией не удваивал, а удесятерял бы
силы обеих стран. Во всей остальной Европе положение буржуазии так
скомпрометировано, что ей вряд ли удалось бы двинуть свои армии против
пролетарской Германии. Правда, гражданская борьба была бы неизбежна: для
этого достаточно фашизма. Но вооруженный властью немецкий пролетариат, имея
за своей спиною Советский Союз, очень скоро разложил бы фашизм, привлекая на
свою сторону значительные массы мелкой буржуазии. Диктатура пролетариата в
Германии имела бы несравненно более мягкие и культурные формы, чем диктатура
пролетариата в России.
- Зачем же тогда вообще нужна диктатура?
- Чтобы уничтожить эксплуатацию и паразитизм; чтоб подавить
сопротивление эксплуататоров; чтобы отучить их думать о восстановлении
эксплуатации; чтоб обеспечить всю власть, все средства производства, все
ресурсы культуры в руках пролетариата; чтобы дать пролетариату возможность
использовать все силы и средства в интересах социалистического
преобразования общества. Другого пути нет.
Немецкий пролетариат совершит революцию по-немецки, а не по-русски
- Однако же наши коммунисты нередко грозят нам, социал-демократам:
постойте, придем к власти - сразу поставим вас к стенке.
- Швыряться такими угрозами могут только отдельные дураки, болтуны или
хвастуны, которые, наверняка, разбегутся в минуту опасности. Серьезный
революционер, признавая неизбежность революционного насилия и его творческую
роль, понимает в то же время, что применению насилия в социалистическом
преобразовании общества отведены определенные пределы. Готовиться к
революции коммунисты могут, лишь ища взаимного понимания и сближения с
социал-демократическими рабочими. Революционное единодушие подавляющего
большинства немецкого пролетариата сведет к минимуму репрессии революционной
диктатуры. Дело идет не о том, чтобы рабски копировать советскую Россию,
превращая каждую ее нужду в добродетель. Это недостойно марксистов.
Пользоваться опытом Октябрьской революции не значит слепо подражать ей. Надо
учесть разницу в социальной структуре наций, прежде всего в удельном весе и
культурном уровне пролетариата. Думать, будто социалистический переворот
можно совершить конституционно, мирно, с согласия буржуазии и лейпцигского
верховного суда, способны только безнадежные филистеры. Без революции
германский пролетариат не обойдется. Но в своей революции он будет говорить
по-немецки, а не по-русски. Я не сомневаюсь, что он будет говорить гораздо
лучше, чем говорили мы.
Что мы будем оборонять?
- Хорошо. Но ведь мы, социал-демократы, собираемся все же прийти к
социализму через демократию. Вы, коммунисты, считаете это нелепой утопией.
Возможен ли в таком случае единый фронт обороны? Ведь надо ясно знать, что
именно подлежит обороне. Если мы будем защищать одно, а вы - другое, то
совместных действий никак не получится. Согласны ли вы, коммунисты, защищать
веймарскую конституцию?
- Вопрос уместный, и я постараютсь на него ответить начистоту.
Веймарская конституция представляет собою целую систему учреждений, прав и
законов. Начнем сверху. Республика увенчивается президентом. Согласны ли мы,
коммунисты, защищать Гинденбурга от фашистов? В этом, надеюсь, нет никакой
надобности: Гинденбург сам призвал фашистов к власти. Дальше следует
правительство, возглавляемое Гитлером. В защите от фашизма оно не нуждается.
Потом следует парламент. Когда эти строки появятся в печати, судьба
парламента, вышедшего из выборов 5 марта, будет уже, вероятно, решена. Но и
сейчас можно сказать с уверенностью: если состав рейхстага окажется
враждебен правительству; если Гитлер попытается ликвидировать рейхстаг; если
социал-демократия проявит решимость бороться за рейхстаг, - коммунисты
поддержат в этом социал-демократию изо всех сил.
Осуществить диктатуру пролетариата против вас или без вас, рабочих
социал-демократов, мы, коммунисты, не можем и не собираемся. К диктатуре
пролетариата мы хотим прийти вместе с вами. Совместную оборону против
фашизма мы рассматриваем как первый шаг на этом пути. Не рейхстаг, конечно,
является в наших глазах важнейшим историческим завоеванием, которое
пролетариат должен защищать от фашистских вандалов. Есть более высокие
ценности. В рамках буржуазной демократии и в то же время в постоянной борьбе
с нею сложились в течение ряда десятилетий элементы пролетарской демократии:
политические партии, рабочая пресса, профессиональные союзы, заводские
комитеты, клубы, кооперативы, спортивные общества и пр. Задача фашизма
состоит не столько в том, чтобы добить остатки буржуазной демократии,
сколько в том, чтобы разгромить зачатки пролетарской демократии. Наша же
миссия состоит в том, чтобы положить уже созданные элементы пролетарской
демократии в основу советской системы рабочего государства. Для этого надо
разбить скорлупу буржуазной демократии и высвободить из-под нее ядро рабочей
демократии: в этом и заключается суть пролетарской революции. Фашизм
угрожает живому ядру рабочей демократии. Этим самым ясно продиктована
программа единого фронта. Мы готовы оборонять ваши и наши типографии, но
также и демократический принцип свободы печати; ваши и наши рабочие дома, но
также и демократический принцип свободы собраний и союзов. Мы -
материалисты, и потому не отделяем душу от тела. Пока мы еще не в силах
осуществить советскую систему, мы стоим на почве буржуазной демократии. Но
мы не делаем себе на ее счет никаких иллюзий.
О свободе печати
- А что вы сделаете с социал-демократической печатью в случае, если бы
вам удалось завоевать власть: запретите наши газеты, как русские большевики
запретили газеты меньшевиков?
- Вопрос поставлен плохо. Что значит "наши газеты"? В России диктатура
пролетариата оказалась возможной лишь после того, как подавляющее
большинство рабочих-меньшевиков перешло на сторону большевиков, а
мелкобуржуазные остатки меньшевизма принялись помогать буржуазии бороться за
восстановление "демократии", т. е. капитализма. Но и в России мы вовсе не
писали на своем знамени запрещение меньшевистских газет. Мы были приведены к
этому невероятно тяжкими условиями борьбы за спасение и сохранение
революционной диктатуры. В советской Германии положение будет, как я уже
сказал, неизмеримо более благоприятное, и это неизбежно отразится на режиме
печати. Я вообще не думаю, что немецкий пролетариат будет нуждаться в этой
области в репрессиях.
Разумеется, я не хочу сказать, что рабочее государство потерпит хотя бы
в течение одного дня режим буржуазной "свободы печати", т. е. тот порядок,
при котором издавать газеты и книги могут лишь те, кто сосредоточил в своих
руках типографии, бумажные заводы, книжные склады и пр., т. е. капиталисты.
Буржуазная "свобода печати" означает монополию финансового капитала
навязывать народу капиталистические предрассудки при помощи сотен и тысяч
газет, распространяющих яд лжи в наиболее совершенной технической форме.
Пролетарская свобода печати будет означать национализацию типографий,
бумажных фабрик и складов в интересах трудящихся. Мы не отделяем души от
тела. Свобода печати без линотипов, ротационных машин и бумаги есть пустая
фикция. В пролетарском государстве технические средства печати будут
предоставляться группам граждан в зависимости от их действительной
численности. Господину Гугенбергу придется при этом немножно потесниться,
как и всем другим капиталистическим монополистам газетного дела. Но тут уж
ничего не поделаешь. Социал-демократия получит в свое распоряжение
типографские средства в соответствии с числом ее сторонников. Я не думаю,
что это число будет к тому времени очень велико: в противном случае
невозможен был бы и самый режим пролетарской диктатуры. Пусть, однако, этот
вопрос разрешит будущее. Но самый принцип: распределять технические средства
печати в зависимости не от толщины чековой книжки, а от числа сторонников
данной программы, данного течения, данной школы является, надеюсь, самым
честным, самым демократическим, подлинно пролетарским принципом. Не так ли?
- Пожалуй.
- Тогда по рукам, что ли?
- Я еще подумаю.
- Ничего другого, дружище, я и не хочу: цель всех моих рассуждений
состоит в том, чтобы заставить тебя еще раз подумать над всеми большими
вопросами пролетарской политики.
Л. Троцкий
Принкипо
24 февраля 1933 г.
Изъятые страницы из тезисов предконференции41, не вошедшие в русский
"Бюллетень"42. Об испанской секции левой оппозиции
Испанская революция создала крайне благоприятные объективные условия
для быстрого развития коммунизма. Но отсутствие сколько-нибудь
подготовленных кадров чрезвычайно затруднило для левой оппозиции, как и для
официальной партии, использование совершенно исключительной исторической
обстановки. Несмотря на то, что численностью своих членов наша испанская
секция превосходит ряд других секций, - это надо полностью отнести за счет
революционного прибоя, - идейная сплоченность организации и характер
руководства раскрывают крайне неудовлетворительную картину.
Чтобы понять причины, необходимо установить хотя бы главнейшие ошибки
руководящих кадров испанской оппозиции.
В Каталонии, пролетариат которой представляет естественную среду для
быстрого роста влияния большевиков-ленинцев, руководящие товарищи
непростительно упускали время; вместо того чтобы хотя бы в составе
маленького ядра активно выступить под собственным знаменем, они в течение
наиболее критических месяцев революции играли с принципами в прятки,
дипломатничали и тянулись в хвосте мелкобуржуазного националиста и
провинциального фразера Маурина.
Немногим лучше обстояло дело и в других частях Испании, где левые
оппозиционеры, игнорируя официальную кампанию и подменяя марксистское
воспитание кадров революционным сентиментализмом, долго не проводили
необходимой грани между собою и правыми группировками.
Не менее вредные последствия имел тот факт, что руководящие товарищи,
поддаваясь влиянию худших сторон испанской революционной традиции,
повернулись спиною к интернациональному опыту и, заявляя на словах о своей
солидарности с левой оппозицией, фактически, прямо или косвенно,
поддерживали всех путаников и перебежчиков (Ландау, Росмер, Милль и пр.).
В вопросе: фракция или самостоятельная партия? испанская секция заняла
на своей последней конференции по меньшей мере двусмысленную позицию,
высказавшись за самостоятельные списки на парламентских и иных выборах.
Решение это, идущее вразрез с политикой левой оппозиции и практически ничем
не подготовленное, осталось платонической, но вредной демонстрацией.
На пути своего отчуждения от большевиков-ленинцев руководители
испанской оппозиции зашли так далеко, что сочли возможным переменить самое
имя своей организации. Назвав себя "левыми коммунистами" - теоретически явно
неправильным именем, -испанские товарищи противопоставили себя этим
интернациональной левой оппозиции и в то же время приблизились по названию к
Ленинбунду, группе Росмера и пр. Ни один серьезный революционер не поверит,
что такой важный шаг сделан случайно, без политической цели. В то же время
ни один марксист не одобрит политики, которая [не] заявляет о своих
намерениях открыто, а прибегает к дипломатничанью и лавированью в
принципиальных вопросах.
Требуя привлечения на интернациональную конференцию всех причисляющих
себя к левой оппозиции групп как отколовшихся, так и исключенных, испанская
секция показывает, как далеко она стояла и стоит от действительного развития
интернациональной левой и как мало она усвоила его внутреннюю логику.
Обвиняя остальные секции в неправильной организационной политике и не
попытавшись хоть сколько-нибудь обосновать свои обвинения, испанские
товарищи успели в то же время обнаружить на деле всю ошибочность своих
собственных методов. Внезапно вспыхнувшая в ЦК борьба двух групп привела
испанскую секцию на грань раскола, причем организация оказалась застигнута
врасплох, так как ни одна из борющихся групп не смогла до сих пор
формулировать принципиальные основы ожесточенной борьбы.
На нынешнем своем идеологическом фундаменте испанская секция не может
развиваться. Отдавая себе ясный отчет в том, что исправление совершенных
ошибок и создание в Испании принципиально выдержанной и революционно
сплоченной организации может быть достигнуто лишь в процессе длительной
систематической работы, предконференция выдвигает следующие, наиболее
неотложные меры:
а) Все важнейшие интернациональные документы по спорным вопросам должны
быть переведены на испанский язык и доведены до сведения всех членов секции.
Надо перестать скрывать факты. Сказанное относится прежде всего к делу
Милля, где руководители испанской секции не только поддержали явно
беспринципного субъекта против интернациональной оппозиции, но позволяют
себе и сейчас, в защиту совершенных ими ошибок, совершенно недопустимые
инсинуации по адресу интернациональной оппозиции.
б) Обе борющиеся группы ЦК должны отказаться от беспринципного раскола
организации, приняв все меры к тому, чтобы обсуждение спорных вопросов шло
по нормальным каналам, с участием всех без исключения членов организации.
в) Внутренняя дискуссия должна вестись в "Бюллетене", состав редакции
которого должен обеспечивать полное беспристрастие в отношении каждой из
борющихся группировок (общий редакционный комитет).
г) В порядок дня поставить все принципиальные вопросы интернациональной
левой, не допуская подмены ясных политических позиций личными симпатиями,
антипатиями и инсинуациями.
д) Всесторонняя дискуссия должна подготовить новую национальную
конференцию.
Предконференция поручает Секретариату с особым вниманием следить за
внутренним развитием испанской секции, чтобы помочь ей провести намеченные
выше и все другие целесообразные меры, в полном соответствии с задачами и
методами интернациональной левой.
О кризисе в немецкой секции
Предконференция констатирует, что, несмотря на исключительно
благоприятные условия и правильную исходную позицию, немецкая секция далеко
не использовала открытых перед нею возможностей. Кризис, связанный с
капитуляцией Веля и К╟, показал, что кадры немецкой оппозиции нуждаются в
серьезном обновлении. В то время как подавляющее большинство рядовых членов
организации после первой серьезной информации о кризисе сразу занимали по
отношению к клике Веля правильную позицию, выражавшуюся одним словом "вон!",
правление и редакция, наоборот, проявили недопустмые колебания, упускали
время, не информировали надлежащим образом ни свои собственные местные
организации, ни иностранные секции. При таких методах руководства
революционная организация победить не может. Большевики-ленинцы находятся
под ожесточенным преследованием не только всех сил старого общества, включая
и социал-демократию, но и сталинской бюрократии. Проложить себе дорогу к
массам левая оппозиция может только при величайшей энергии, беззаветной
преданности своим идеям, при постоянной готовности защищать свое знамя до
конца. Допускать в состав руководства колеблющихся, пассивных, усталых или
кандидатов в капитулянты есть прямое преступление. В руководстве необходимо
обеспечить перевес революционных рабочих, тесно связанных с массами и
насквозь проникнутых сознанием великой миссии, которую история возлагает на
левую оппозицию. Под этим углом зрения должна быть проведена предстоящая
конференция немецкой оппозиции.
[Л.Д.Троцкий]
[Февраль 1933 г.]
По поводу положения в Американской лиге
(Интернациональному Секретариату)
Дорогие товарищи!
Положение в Американской лиге, как вы уже указывали на это, требует
быстрого и решительного вмешательства со стороны нашей интернациональной
организации. Насколько я могу судить по протоколам Секретариата и по
переписке, у нас с вами нет разногласий в оценке положения в Американской
лиге. Считаю, во всяком случае, своим долгом изложить вам, по возможности
точнее, как я представляю себе, на основании очень подробных бесед с тов.
Свабеком43 и на основании изучения документов, положение в Лиге и какие меры
с нашей стороны представляются мне необходимыми.
1. В течение нескольких лет деятельность Лиги имела главным образом,
если не исключительно, литературно-пропагандистский характер. Число членов
колебалось вокруг одной и той же цифры в зависимости от улучшения или
ухудшения работы центра. Отсутствие движения вперед пробуждало, как всегда,
всякого рода личные, групповые и локальные антагонизмы. То же самое
отсутствие движения вперед не позволяло этим антагонизмам принять
политический характер. Это придавало и придает борьбе крайне отравленный
характер при отсутствии явного для всех принципиального содержания. Члены
организации из такой борьбы малому научаются. Они вынуждены группироваться
по личным связям, симпатиям и антипатиям. Борьба группировок становится в
свою очередь тормозом дальнейшего движения вперед.
2. Весьма вероятно, что в этой борьбе заложены в эмбриональном виде
возможные принципиальные разногласия. Несчастье, однако, состоит в том, что
обе группы чудовищно забегают вперед, обостряя групповую, личную,
организационную борьбу вне всякого соответствия с ходом политической работы
и выдвигаемыми ею вопросами. В нетерпеливом организационном мареврировании,
которое действует разлагающе на Лигу в целом, подрывая каждую группу в
отдельности, нельзя не видеть гибельного влияния методов и приемов
эпигонского Коминтерна, который приучил целое поколение выходить из всех
трудностей мерами аппаратных комбинаций за счет интересов организации в
целом. В этом и состоит одна из худших черт бюрократизма!
3. Действительный выход из внутренних затруднений может быть найден
только на пути расширения массовой работы. Лига встала на этот путь. Она
развертывает с замечательной энергией работу в трех направлениях: а)
кампания по поводу успехов фашизма в Германии и капитуляции Коминтерна; б)
участие в движении безработных; в) участие в независимом профессиональном
союзе углекопов (Иллинойс). На всех этих поприщах Лига имеет уже моральные
успехи. Но - и это важнейший пункт нынешней обстановки - эти первые успехи
сопровождаются не ослаблением, а обострением внутренней борьбы. Что это
значит?
4. Теоретически возможно, конечно, что с переходом к более широкой
работе потенциальные разногласия должны принять открытый и активный
политический характер. Но пока это еще решительно ни в чем не выразилось.
Сколько-нибудь оформленных, серьезных, устойчивых разногласий не
обнаружилось ни в одной из трех областей работы, которые названы выше.
Остается другое объяснение: обострение кризиса вызывается механикой самого
перехода от одной стадии работы к другой. Это не исключает возникновения
серьезных разногласий в дальнейшем, но они вовсе не должны будут совпасть с
линиями нынешних группировок, которые являются группировками застоя, а не
движения. Во всяком случае, постоянные организационные маневры внутри ЦК,
между ЦК и ньюйоркской группой и пр. несут сегодня, еще в большей мере чем
вчера, все черты аппаратного фетишизма, свойственные не большевизму, а
эпигонскому Коминтерну.
5. Выход возможен только через расширение и углубление массовой работы,
привлечение в Лигу свежих пролетарских элементов, вовлечение всех членов
Лиги в массовые организации. Начало этой работе положено. Но борьба
группировок достигла такой остроты, при которой раскол сам собою становится
в порядок дня. Раскол в этих условиях имел бы чисто априорный, так сказать
превентивный, характер, непонятный никому, кроме, может быть, инициаторов
раскола. Если нам, руководящим работникам интернациональной оппозиции,
трудно усвоить себе мотивы ожесточенной борьбы, то тем менее способны будут
понять причины раскола американские рабочие, в том числе и члены самой Лиги.
Такого рода верхушечный раскол подорвал бы несказанно авторитет оппозиции в
Америке, уже и сегодня сталинской бюрократии достаточно было бы опубликовать
многочисленные декларации двух борющихся групп друг против друга, чтоб
отравить все источники сочувствия к левой оппозиции. В случае раскола
положение стало бы во сто раз хуже.
Обе группы должны отдавать себе ясный отчет в том, что в случае их
раскола ни одна из них не может быть и не будет признана секцией
интернациональной левой оппозиции. Обе половины, обреченные на длительное
бессилие, оказались бы на положении нынешних чехословацких групп, являющихся
сейчас не полноправными членами интернациональной организации, а лишь
сочувствующими группами.
6. Подготовка национальной конференции Лиги стоит под знаком борьбы
двух групп. Уже сейчас можно себе до известной степени представить
перспективы конференции: более или менее единогласное принятие основных
политических решений при отравленной борьбе по вопросам проверки мандатов и
состава будущего ЦК. Так как обе группы приблизительно уравновешивают друг
друга, то изменения на конференции могут свестись к тому, что группа,
имевшая 49%, получит 51%, и наоборот; а это, при дальнейшем применении тех
же методов, будет означать раскол.
7. Задача нашей интернациональной организации в этих условиях, мне
кажется, совершенно очевидна: ни в каком случае не допустить раскола сейчас,
на пороге перехода Лиги к массовой борьбе; разъяснить всем членам Лиги, что
руководители обеих групп форсируют борьбу недопустимыми организационными
мерами и призвать всех членов Лиги на защиту ее единства.
8. Независимо от возможных мнений каждого из нас в отдельности насчет
того, какой из двух групп массовая работа Лиги обеспечит серьезное и
действительное преобладание, решение вопроса мы как организация должны
предоставить будущему (весьма возможно, что руководство сложится путем
перегруппировки элементов нынешних двух групп). Но ближайшая конференция во
всяком случае не может обеспечить господства одной из групп за полным
отсутствием для этого подготовленной политической почвы и объективных
критериев. Задача ближайшей конференции должна быть в том, чтобы оградить
Лигу от превентивного раскола, навязанного сверху, и тем спасти авторитет
Лиги и ее боеспособность на ближайшее время. Эту задачу надо в самой
императивной форме поставить перед всеми местными группами Лиги, как и перед
двумя борющимися группами ЦК.
9. Как можно судить на основании переписки, значительное число членов
Лиги, может быть, даже большинство, не примыкает ни к одной из двух групп и
с возмущением говорит об опасности раскола. Ввиду отсутствия, по крайней
мере необнаружения, принципиальных основ под групповой борьбой,
примиренчество является вполне законным и прогрессивным фактором внутренней
жизни. Эту тенденцию надо сейчас, на данном этапе, поддержать всем
авторитетом международной организации.
10. Подготовка конференции должна, мне кажется, вестись в духе
высказанных выше соображений. Это значит:
а) все местные организации должны призвать руководителей обеих групп
ввести свои столкновения в такие рамки, чтобы речи, декларации и пр. обеих
сторон не могли стать орудием в руках противника;
б) все тезисы, контртезисы, поправки и пр. должны своевременно
доставляться не только всем членам Лиги, но и Интернациональному
Секретариату, дабы дискуссия во всех своих стадиях проходила на глазах всех
секций и под их контролем;
в) окончательный срок конференции должен быть назначен по соглашению с
Интернациональным Секретариатом, дабы последний имел возможность в случае
надобности делегировать своего представителя;
г) до конференции остается, разумеется, в силе нынешний ЦК, который
должен пользоваться безусловной поддержкой всех членов организации. В свою
очередь, ЦК воздерживается от каких бы то ни было искусственных внутренних
организационных перестроек фракционного характера;
д) при выборе делегатов на конференцию местные организации должны
руководствоваться соображениями о достаточной стойкости и самостоятельности
своих представителей в вопросе об охране единства Лиги; в соответственном
духе должны быть вынесены наказы этим делегатам;
е) в состав будущего ЦК должны, разумеется, войти руководители обеих
борющихся ныне групп, но рядом с ними надо поставить авторитетных и крепких
товарищей, не участвующих в борьбе двух групп и способных оздоровить
атмосферу внутри ЦК. С этой целью следует значительно расширить состав ЦК;
ж) в случае надобности Секретариат созывает пленум, специально
посвященный американским делам, с участием представителей обеих групп.
* * *
Историческое развитие ставит перед американской Лигой исключительные
задачи и открывает ей неизмеримые возможности. Наши американские друзья
должны знать, что все мы с величайшим вниманием следим за их работой, готовы
оказать им поддержку всеми силами и средствами и твердо надеемся, что они
справятся с внутренней болезнью организации и выйдут на широкую дорогу.
Г. Гуров
7 марта 1933 г.
Германский фашизм у власти, причины и перспективы
Довольно обычная ссылка на отсталость стран, давших место диктатуре,
сейчас уже во всяком случае не годна: если с известной натяжкой ее можно
было распространить на Италию, то никак не на Германию, наиболее развитую
капиталистическую страну в самом сердце Европы.
Общая историческая причина крушения демократий состоит в том, что
капиталистический строй пережил себя: скопившиеся в нем противоречия,
национальные и интернациональные, прорывают оболочку демократии, как мировые
противоречия взрывают декоративные сооружения Лиги Наций.
Где прогрессивный исторический класс оказывается неспособен овладеть
властью, чтобы перестроить общество на основах социализма, агонизирующий
капитализм может поддерживать свое существование лишь все более грубыми,
антикультурными методами, крайним выражением которых является фашизм. Эта
историческая концепция порождена не победой Гитлера. В феврале 1929 г. я
писал в американском издании:
"По аналогии с электротехникой демократия может быть определена как
система выключателей и предохранителей против слишком сильных токов
национальной или социальной борьбы. Ни одна эпоха человеческой истории не
была и в отдаленной степени так насыщена антагонизмами, как наша. Под
слишком высоким напряжением классовых и международных противоречий
выключатели демократии плавятся или взрываются. Такова суть короткого
замыкания диктатуры". Оппонентам, ссылавшимся на то, что процесс захватил
только периферию культурного мира, я возражал: "Сила внутренних и мировых
противоречий не ослабевает, а растет... Подагра начинается с мизинца или с
большого пальца ноги, но, раз начавшись, доходит до сердца"44.
Американский писатель Скотт Ниринг45 в брошюре, посвященной фашизму,
дает очень простое и очень яркое графическое выражение историческим
тенденциям капиталистического развития, которое с начала нынешнего столетия
все больше упирается в альтернативу: коммунизм или фашизм? Я воспроизвожу
здесь диаграмму Ниринга46.
Для очень многих выбирать между большевизмом и фашизмом примерно то же,
что между сатаной и Вельзевулом47. Но на этот счет я затрудняюсь сказать
что-нибудь утешительное. XX век войдет, очевидно, как самый беспокойный и
беспощадный век в памятную книгу человечества. Кто из наших современников
требует от истории прежде всего спокойствия и комфорта, тот выбрал себе
плохое отечество во времени.
Движение Гитлера, поднявшее на ноги 17 миллионов отчаяний, выражает
безнадежность капиталистической Германии в упадочной Европе, которую
Версальский мир окончательно превратил в сумасшедший дом, забыв снабдить ее
смирительными рубашками. Победа партии отчаяния оказалась возможной только
потому, что социализм, партия надежды, оказался бессилен овладеть властью.
Немецкий пролетариат достаточно многочислен и культурен, чтобы справиться с
такой задачей. Но руководящие им партии оказались несостоятельны.
Социал-демократия с отличающей ее консервативной ограниченностью
надеялась, в союзе с другими парламентскими партиями постепенно "воспитать"
фашизм. Роль главного дрессировщика она поручила гогенцоллернскому
фельдмаршалу Гинденбургу, отдав ему свои голоса. Движимые правильным
инстинком рабочие стремились к борьбе. Социал-демократия сдерживала их,
обещая дать сигнал тревоги, когда Гитлер "окончательно" покинет легальный
путь. Так социал-демократия не только сама призвала через посредство
Гинденбурга фашистов к власти, но и позволила им произвести государственный
переворот по частям.
Совершенно ложна была политика коммунистической партии. Ее руководство
исходило из того абсурдного соображения, будто социал-демократия и
национал-социализм представляют собою две "разновидности фашизма", будто
они, по злополучной формуле Сталина, "не антиподы, а близнецы". Что
социал-демократия, как и фашизм, стоит на защите буржуазного режима от
пролетарской революции, совершенно бесспорно. Но методы, какими они
разрешают эту задачу, совершенно несовместимы. Социал-демократия немыслима
без парламентаризма и массовых рабочих организаций, политических и
профессиональных. Миссия же фашизма состоит в том, чтобы разгромить и то, и
другое. На этом антагонизме надо было построить политику оборонительного
союза между коммунистами и социал-демократами. Но слепые вожди отвергли
такую политику. Рабочие оказались перед лицом наступающего врага расколоты,
безоружны, без плана и без перспектив. Деморализуя пролетариат, такое
положение повышало самоуверенность фашизма.
Два с половиной года тому назад, в сентябре 1930 г., мы писали:
"Фашизм стал в Германии реальной опасностью, как выражение острой
безвыходности буржуазного режима, консервативной роли социал-демократии по
отношению к этому режиму и накопленной неспособности коммунистической партии
опрокинуть этот режим. Кто это отрицает, тот слепец или фанфарон"48. Эту
мысль мы развивали в ряде брошюр, вышедших в течение последних лет в
Германии. Так, в октябре 1931 года мы писали: "Приход национал-социалистов к
власти означал бы прежде всего истребление цвета германского пролетариата,
разрушение его организаций, искоренение в нем веры в себя и свое будущее. В
соответствии с гораздо большей зрелостью и остротой социальных противоречий
в Германии, адская работа итальянского фашизма показалась бы, вероятно,
бледным и почти гуманным опытом по сравнению с работой германского
национал-социализма"49.
Сталинская фракция объявила эту оценку "панической". Из необъятной
политической литературы, посвященной этому вопросу, сошлюсь здесь только на
речь официального вождя немецкой коммунистической партии50, который на
пленуме Исполнительного комитета Коминтерна в апреле 1931 года следующими
словами разоблачал так называемых пессимистов, т. е. людей, умевших
заглядывать вперед: "Мы не дали паническим настроениям сбить нас с пути...
Мы трезво и твердо установили, что 14 сентября (1930 [г.]) было в известном
смысле лучшим днем Гитлера и что дальше последуют не лучшие, а худшие дни.
Та оценка, которую мы давали развитию этой партии, подтверждена событиями...
Сегодня у фашистов уже нет поводов смеяться". Этой цитаты достаточно.
Так, при ничтожестве германской буржуазной демократии фашизм был
приведен к власти совокупными усилиями руководителей двух рабочих партий.
Правительство Гитлера сразу взяло крайне энергичные темпы. Оно обещает
подвергнуть коммунистов воспитательному действию концентрационных лагерей.
Не успев еще приступить к этой задаче, которая окажется гораздо труднее при
выполнении, чем в замысле, Гитлер обещает искоренить заодно и
социал-демократию, т. е. разрешить в неизмеримо более трудных условиях ту
задачу, которая оказалась некогда не по силам Бисмарку, а затем Вильгельму
II.
Политическая армия Гитлера - это чиновники, служащие, лавочники,
ремесленники, всякие вообще промежуточные и проблематические существования;
в социальном смысле они представляют человеческую пыль.
Парадокс состоит в том, что Гитлер при всем своем "антипарламентаризме"
неизменно сильнее в парламентской плоскости, чем в социальной. После каждого
нового подсчета голосов фашистская пыль остается пылью. Между тем рабочие
объединены в самом процессе производства. В их руках наиболее
концентрированные производственные силы нации. Борьба Гитлера за овладение
государством только начинается. Главные трудности еще впереди. Даже перелом
торгово-промышленной конъюнктуры к лучшему изменит соотношение сил не в
пользу Гитлера, а в пользу пролетариата. Уже простое сокращение безработицы
создаст прилив самочувствия в рабочей среде. Слишком туго сжатая пружина
начнет расправляться. После чрезвычайного ухудшения положения рабочих за
годы кризиса можно с уверенностью ждать широкого размаха экономических боев.
Главные трудности для Гитлера еще впереди, как и главные бои. Захватить
вышку радиостанции легко. Стать хозяином на дне шахты гораздо труднее.
Победа пролетариата еще вполне возможна. Но при непременном условии
правильной стратегии.
На интернациональной арене дальше жестов и фраз Гитлер в ближайший
период пойти не сможет. Ему придется вести слишком долгую и кровавую войну
внутри Германии, чтобы он мог всерьез думать о войне против Франции.
Наоборот, он будет изо всех сил доказывать Франции и другим
капиталистическим государствам необходимость для них поддержать его в его
провиденциальной миссии: борьбе против большевизма. Через те или другие
колебания внешняя политика фашистской Германии целиком направится против
Советского Союза. По этой линии внутренняя война может естественно перейти
во внешнюю войну.
Л. Троцкий
Принкипо
10 марта 1933 г.
(В порядке информации секций ИЛО)51
1. Полное отсутствие сопротивления со стороны немецких рабочих Гитлеру
создало известное замешательство и в наших рядах. Мы рассчитывали на то, что
приближение фашистской опасности преодолеет не только предательскую политику
реформистов, но и ультиматистский саботаж сталинцев. Это ожидание не
подтвердилось. Были ли наши расчеты ошибочны? Так формально ставить вопрос
нельзя. Мы обязаны были исходить из курса на сопротивление и сделать все
возможное, для того чтобы оно было оказано. Признать априорно невозможность
сопротивления значило бы не толкать пролетариат вперед, а вносить
дополнительный элемент деморализации.
События принесли проверку. Первые итоги этой проверки подведены в
статье Т[роцкого] "Трагедия немецкого пролетариата"52. Сейчас можно уже
почти с уверенностью сказать, что толчок действительно массовой борьбе может
дать только перелом конъюнктуры. До тех пор предстоит главным образом
критическая и подготовительная работа. Режим фашистского террора будет
серьезной проверкой для оппозиционных кадров в целом и для каждого в
отдельности. Именно в такой период закаляются и воспитываются революционеры.
Пока фашисты будут терпеть профсоюзы, левым оппозиционерам необходимо во что
бы то ни стало проникнуть в союзы для ведения там строго законспирированной
работы. Переход на нелегальное положение не значит просто уход в подполье
(создание заграничной газеты, нелегального транспорта, нелегальных ячеек
внутри страны и пр.), но и умение вести законспирированную работу в
легальных массовых организациях, поскольку они существуют.
2. Вопрос о возможной роли Красной армии остро стоит перед многими
товарищами. Наши принципиальные позиции нам, разумеется, пересматривать не
приходится. Если бы внутреннее положение в СССР позволяло, советское
правительство должно было бы при первом приближении Гитлера к власти
мобилизовать пару корпусов в Белоруссии и Украине, разумеется, под знаменем
обороны советских границ. Некоторые товарищи, исходя из той бесспорной
мысли, что Красная армия может лишь помочь иностранной революции, но не
может заменить ее, склонны делать тот вывод, что при отсутствии развернутой
гражданской войны в Германии недопустимо было бы прибегать к мобилизации в
СССР. Такая постановка вопроса слишком абстрактна. Красная армия не может
сделать революцию за немецких рабочих. Но на разных стадиях эта помощь может
выразиться различно: так, Красная армия может помочь немецким рабочим начать
революцию.
То, что парализовало немецкий пролетариат, - это чувство
раздробленности, изолированности, безнадежности. Одна перспектива возможной
вооруженной помощи оказала бы на авангард огромное ободряющее воздействие.
Первые серьезные акты сопротивления немецких рабочих Гитлеру могли бы
вызвать разрыв между фашистской Германией и СССР и привести к военной
развязке. У советского правительства не может быть ни малейшего интереса
выступать в качестве нападающей стороны: это не вопрос принципа, а вопрос
политической целесообразности. Для крестьянских масс война с целью помочь
немецкому пролетариату была бы мало понятна. Крестьян можно привести к такой
войне, начав с защиты советской территории от угрожающей ей опасности. (Все,
что на тему об обороне и нападении скзано в "Истории" Троцкого в применении
к революции, не в меньшей степени относится и к войне.)
Формы воздействия Красной армии на события в Германии должны были бы,
конечно, сообразоваться с ходом этих событий и с настроением немецких
рабочих масс. Но именно потому, что немецкие рабочие оказались сами по себе
не в силах вырваться из оков пассивности, инициатива борьбы, хотя бы в
указанной выше "предварительной" форме, могла бы исходить от Красной армии.
Препятствием для такой инициативы является сейчас не положение в Германии, а
положение в СССР. На эту сторону дела иностранные товарищи обращают,
по-видимому, недостаточное внимание. Свыше года тому назад мы говорили о
необходимости вмешательства Красной армии в случае прихода фашизма к власти.
Мы исходили при этом из надежды на то, что не только в Германии, но и в СССР
успеет призойти необходимый перелом в политике, экономическое положение
улучшится и советская власть получит необходимую свободу движений. На самом
деле внутреннее развитие приняло за последний год крайне неблагоприятный
характер. Хозяйственное положение в СССР, как и настроения масс, делают
ведение войны до последней степени трудным. Все сообщения из СССР говорят,
что даже передовым рабочим лозунг военной помощи немецкому пролетариату
покажется в данных условиях неосуществимым, нереальным, фантастическим.
Мы не уступаем ни иоты из нашей принципиальной позиции. Но позиция
активного интернационализма служит нам сейчас прежде всего для беспощадной
критики сталинской бюрократии, которая парализовала рабочее государство в
решающий исторический час. Однако не считаться с обстановкой мы не можем.
Последствия ошибок превратились в объективные факторы. Требовать в нынешних
условиях мобилизации Красной армии было бы явным авантюризмом. Тем более
решительно надо требовать перемены политики в СССР во имя упрочения
диктатуры пролетариата и активной роли Красной армии.
Г. Г[ур]ов
17 марта 1933 г.
[Письмо болгарским единомышленникам]
21 марта [1]933 [г.]
Дорогие товарищи!
Бесспорных сведений о судьбе Раковского у меня нет. В конце января жена
его писала за границу о том, что оба они здоровы (насколько можно говорить о
"здоровье" Раковского). Но в марте через Париж получены были сведения о том,
что Раковский в тяжелом положении был в феврале увезен в Москву, где будто
бы скончался. Сперва сообщали это вполне категорически, ссылаясь на хорошо
известное мне лицо в Москве. Затем появились некоторые сомнения. На все
запросы, исходившие со стороны видных политических деятелей во Франции,
советское посольство отказывалось давать какой бы то ни было ответ. Уже одно
это заставляет крайне тревожиться. Если бы с Раковским дело обстояло
благополучно, то у советского посольства не было бы оснований отказывать в
ответе. Остается предположить, что либо трагическое сообщение верно, либо
Раковский арестован и увезен в Москву не для лечения, а для той или иной
расправы. Незачем говорить, что мы предпринимаем все меры, чтобы открыть
истину53.
Я пишу сейчас большую работу о Раковском и очень прошу болгарских
друзей помочь мне. Мне нужны всякие материалы, прямо или косвенно
относящиеся к Раковскому. В особенности:
1. Данные о его семье, в частности, о его дяде, знаменитом национальном
революционере Раковском54 (если можно, то и стихи Ивана Вазова55,
посвященные Раковскому);
2. Книги, брошюры и отдельные статьи самого Раковского.
3. Статьи о Раковском, воспоминания о нем и пр. (в официальной
коммунистической печати за первые годы советской власти, когда Раковский
играл большую роль, печатались, несомненно, статьи о нем).
[Л.Д.Троцкий]
Экономическое наступление контрреволюции и профсоюзы.
Заявление делегатов, примыкающих к международной левой оппозиции
(большевиков-ленинцев) на Пражском конгрессе против фашизма56
Вся новейшая история свидетельствует, что пролетариат - ничто без своих
классовых организаций. В то же время опыт показывает, как часто рабочие
организации становятся тормозом для революционной борьбы. Об это
противоречие пролетарское движение разбивалось не раз. Самым трагическим
примером является германская катастрофа, в которой руководящие рабочие
организации, каждая по-своему, парализовали пролетариат сверху и безоружным
выдали его фашизму.
Коммунистическая партия имеет своей задачей привести пролетариат к
власти. Выполнить свою революционную миссию она может не иначе, как завоевав
большинство пролетариата и, следовательно, его массовые организации, прежде
всего профессиональные союзы.
Борьба партии за влияние на профессиональные союзы должна вестись таким
образом, чтобы не тормозить текущих задач массовой организации, не
раскалывать ее и не порождать у рабочих представления, будто коммунисты
дезорганизуют классовое движение. Принципы такой борьбы намечены еще
"Коммунистическим Манифестом", развиты дальнейшей теорией и практикой
рабочего движения и нашли наиболее высокое свое выражение в работе
большевизма.
Партия означает цвет класса, его революционный отбор. Профессиональный
союз охватывает широкие массы рабочих разного уровня. Чем шире эти массы,
тем ближе профессиональный союз к выполнению своих задач. Но широта
организации идет неизбежно за счет ее глубины. Оппортунистические,
национальные, религиозные тенденции и в профессиональных союзах, и в их
руководстве являются выражением того факта, что союзы охватывают не только
авангард, но и тяжелые резервы. Слабые стороны союзов вытекают, таким
образом, из сильных сторон. Борьба с оппортунизмом в профессиональных
организациях означает в основе своей упорную и терпеливую работу над
подтягиванием резервов к авангарду.
Кто отталкивает революционных рабочих от профессиональных союзов; кто
наряду с массовыми организациями строит революционные "чистенькие", по
ироническому выражению Ленина, но малочисленные и потому бессильные
профсоюзы, тот не разрешает историческую задачу, а отказывается от ее
разрешения; хуже того: создает прямые преграды на пути борьбы за влияние на
рабочий класс.
Инициаторами настоящего конгресса являются организации Красной
профессиональной оппозиции (РГО) Германии, Польши и Италии. История этих
организаций есть история пагубного нарушения основных принципов марксистской
политики в области профессионального движения. РГО есть та же
коммунистическая партия, или часть коммунистической партии, лишь под другим
названием. Эта организация не связывает партию с союзами, наоборот,
отрезывает партию от союза. Будучи по своей малочисленности совершенно
неспособной заменить профессиональные союзы в области массового действия,
РГО в то же время не способна и воздействовать на них извне, ибо враждебно
противопоставляет себя им как конкурирующая организация. В оправдание
политики РГО, как и в оправдание теории социал-фашизма, сталинская
бюрократия ссылается теперь на то, что вожди немецких профсоюзов обнаружили
свою готовность быть лакеями при Гитлере, как они были в свое время лакеями
при Гогенцоллерне. Указывая пальцами на подлую роль Лейпарта и К╟,
французские сталинцы высказываются против слияния двух синдикальных
организаций Франции. Единство они согласны принять лишь при одном условии:
если во главе объединенных синдикатов будут стоять революционные борцы, а не
предатели.
Сталинцы снова показывают этим, что, как французские Бурбоны57, они не
способны ничего забыть и ничему научиться. Они требуют, чтобы кто-то
преподнес им в готовом виде массовые организации с революционным
руководством. В таких союзах они великодушно согласны принять участие. Они
ждут, другими словами, что кто-то другой решит историческую задачу, которая
должна была бы составить основное содержание их собственной работы.
Что вожди немецких профессиональных союзов, как и британских и
американских трэд-юнионов, как и реформистских синдикатов Франции, являются
"величайшими негодяями в мире", - это Роза Люксембург сказала много лет тому
назад. Важнейшая задача при создании Коминтерна состояла в том, чтобы
вытеснить этих негодяев из массовых союзов. Но как раз в области выполнения
этой задачи сталинская бюрократия обнаружила полное банкротство.
Что РГО в Германии не перебежала на сторону Гитлера есть чисто
отрицательная заслуга, которую в революционных рядах вообще неприлично
выставлять напоказ. Но бессилие РГО, бессилие КПГ, бессилие сталинского
Коминтерна состоят в том, что негодяи, как Лейпарт и К╟, остаются и сегодня
хозяевами массовых профсоюзов. Что же касается РГО, то перед лицом больших
событий она оказалась карточным домиком.
Место коммунистов - в массовых профессиональных союзах. Коммунисты
должны входить туда с поднятым или со свернутым знаменем, работать там
открыто или конспиративно, в зависимости от политических и полицейских
условий страны. Но работать они должны, не покладая рук.
Для своего участия в профессиональном движении коммунисты не могут
ставить никаких условий ни рабочему классу в целом, ни реформистской
бюрократии. Если бы рабочий класс понимал заранее преимущества
коммунистической политики, он не терпел бы реформистских изменников во главе
своих организаций. Что касается реформистской бюрократии, то она сознательно
заинтересована в том, чтобы коммунисты оставались вне профессональных
союзов, и потому отклонит всякие условия, которые способны были бы облегчить
работу коммунистов. Пролетарский революционер не выдумывает гордых, но
нелепых ультиматумов, которые должны служить оправданием его дезертирства из
союза, а проникает в союз, несмотря на все препятствия и барьеры. Не из рук
профсоюзной бюрократии получает коммунист выгодные условия для своей работы,
а постепенно завоевывает их, поскольку завоевывает влияние внутри профсоюза.
То обстоятельство, что ответственными организаторами настоящего
конгресса, призванного подготовить отпор наступлению капитализма и фашизма,
являются сектантские, по самому своему принципу, организации РГО в трех
странах, заставляет нас с удвоенной силой призвать всех подлинных
коммунистов к борьбе против гибельных методов сталинской бюрократии,
изолирующих авангард пролетариата и преграждающих ему путь к победе.
Товарищи-коммунисты, сознательные рабочие! Восстановите в силе
марксистские принципы профсоюзной политики, формулируемые первыми четырьмя
конгрессами Коминтерна. Отряхните от ваших ног прах сталинизма. Вернитесь на
дорогу Маркса и Ленина. Только эта дорога ведет вперед!
[Л.Д.Троцкий]
[Март 1933 г.]
Каун
6 апреля [1]933 г.
Дорогой Александр Давыдович!
Я перед вами виноват: с большим запозданием отвечаю на ваше последнее
письмо. Извинением служат большие события и потрясения, личные и не личные,
последних месяцев.
Сейчас, конечно, в центре внимания стоят события в Германии. Как
трагически подтвердились все прогнозы левой оппозиции! Германская
коммунистическая партия сейчас ликвидирована не только организационно, но и
политически: таких преступлений история не прощает. Строительство
коммунистической партии начнется в Германии на новом месте и в значительной
мере из новых материалов. К левой оппозиции сейчас серьезный приток.
Вы писали, что речь Сталина произвела большое впечатление. Наиболее
необходимое об этой речи сказано в номере 33 "Бюллетеня"58. Речь Сталина
представляет собою бюрократическое издевательство над трагической
хозяйственной деятельностью в СССР. Вы, вероятно, знаете из русского
"Бюллетеня", что все те левые оппозиционеры, которые в период первых успехов
пятилетнего плана "покаялись", сейчас - за самыми небольшими исключениями
-вернулись снова в лагерь оппозиции, исключены снова и снова сосланы или
заключены в тюрьмы. Крайне важный политически сам по себе, этот факт имеет в
то же время огромное симптоматическое значение: то, что произошло на
партийных верхах, является лишь отражением больших сдвигов в рабочих массах.
Я вам, помнится, говорил о своем плане провести параллель между
гражданской войной в СССР и в С[оединенных] Штатах, но для этого мне надо
было бы посетить Америку, поработать в архивах и даже посетить театры
военных действий. Пустит ли меня новая администрация? Я бы твердо обязался
не заниматься внутренней американской политикой и, разумеется, выполнил бы
обязательство с полной лояльностью. Рузвельт, победу которого я все время
предсказывал, должен был бы мне из благодарности дать визу. Но политика, как
известно, не знает благодарности.
Я получил недавно большое письмо Кальвертона, из которого вытекает (из
письма, разумеется), что автор значительно приблизился к нашим взглядам.
Получил я также на днях книгу Сиднея Хука59 о Марксе и его статью в
"Нейшен". Книги его я еще не читал. Но статья, интересная сама по себе,
заставляет меня опасаться, что в философской области у нас серьезные
разногласия. Однако это лишь предварительное впечатление.
Сердечный привет вашей жене. Желаю вам всего хорошего и крепко жму
руку.
[Л.Д.Троцкий]
Professor Sidney Hook
Columbia University, Dep[artmen]t. of [...]
New York, N[ew] Y[ork]60
Дорогой товарищ С. Хук!
Горячо благодарю вас за присылку вашей новой книги о К.Марксе61. Я еще,
разумеется, не успел познакомиться с ней. Статью вашу в "Нейшен" прочитал с
интересом, но она вызвала у меня ряд сомнений. Возможно, что ваша книга эти
сомнения рассеет. Поэтому ограничиваюсь самыми краткими предварительными
замечаниями.
1. Уже заглавие статьи возбуждает беспокойство: "Марксизм - догма или
метод?" Эта альтернатива не исчерпывает вопроса. Марксизм - не догма, но он
не только метод, а и доктрина. Материалистическая диалектика есть метод.
Однако Маркс не только сформулировал этот метод, но и применил его в двух
областях, создав теорию капиталистического хозяйства (наука) и теорию
исторического процесса ("философия истории", точнее, наука).
2. Заключительная фраза вашей статьи гласит, что марксизм "не есть ни
догма, ни объективная наука, а реалистический метод классового действия".
Что означает здесь слово "реалистический"? Очевидно, основанный на
правильном познании объективного (в данном случае социального) процесса.
Познание объективного есть наука. Марксистская политика "реалистична"
постольку, поскольку опирается на марксизм, как науку.
3. Вы говорите, что доктрина Маркса так же мало может быть понята
независимо от революционных идей, как рецепт врача - независимо от заботы о
здоровье. В известных границах можно принять это сравнение. Но только тот
врач способен давать полезные рецепты, который опирается на анатомию,
физиологию, патологию и ряд других позитивных наук. Как можно отрывать
реалистическую практику от научной теории? В последнем счете все научное
познание человечества - не только медицина - родилось из практических
потребностей и служит им.
4. Вы пишете: "С точки зрения теоретических постулатов науки марксизма
вытекало, что революционная оппозиция к мировой войне в 1914 году была
утопической потому, что война и военная психология неизбежно вытекали из
объективного сочетания социально-экономических сил того времени." Это
противопоставление мне кажется непонятным: борьба против войны "утопична",
потому что (?) война неизбежно вытекает из объективных условий. Во-первых, и
утопические идеи вытекают из объективных условий. Во-вторых, борьба против
"неизбежных" явлений не является необходимо утопической, ибо неизбежные
явления ограничены во времени и пространстве. В частности, война, будучи
исторически "неизбежной", оказалась в то же время "утопической" в качестве
пути выхода их империалистического тупика: после войны положение капитализма
стало хуже, чем было до нее.
5. Вы утверждаете: "Самая тяжелая ошибка Маркса состояла в недооценке
вторичных факторов процесса". Это замечание правильно по отношению к
огромному числу вульгарных марксистов, особенно эпохи II Интернационала. Но
оно абсолютно ложно по отношению к самому Марксу. Признаться, это место
вашей статьи особенно поразило меня.
Если обстоятельства мне позволят, я еще вернусь к этим вопросам в менее
беглой форме.
С товарищеским приветом
Л.Троцкий
10 апреля 1933 г.
Принкипо
По повода проекта резолюции правления немецкой секции о новой партии
Проект резолюции (к сожалению, без даты) устраняет известные
разногласия (действительные и мнимые, т. е. основанные на недоразумении), но
в то же время оставляет в силе другие. Задача настоящей критики состоит в
том, чтобы с возможной точностью определить действительный характер
сегодняшних разногласий.
1. Резолюция устанавливает с самого начала, что "крушение КПГ сделало
лозунг реформы беспредметным", другими словами, КПГ не может уже быть
возрождена. Незачем говорить, что это заявление, означающее отказ от той
позиции, которую все мы занимали до 5 марта, имеет огромное значение для
всей нашей деятельности.
Параграф 3-й резолюции говорит: "Развитие идет в направлении новой
партии". Это положение дополняет предшествующее и тем самым чрезвычайно
сокращает поле разногласий. Руководящие товарищи немецкой секции признают,
что сталинская партия в Германии политически ликвидирована и что немецкая
социалистическая партия сложится как новая партия вне сталинской
организации.
2. Приведем, однако, в более полном виде цитату из 3-го пункта: "Хотя
развитие идет в направлении новой партии, лозунг этой последней был бы
преждевременным и ложным..." Вся суть этой фразы в том содержании, какое
дается слову "лозунг": оно может быть истолковано либо как открытое
провозглашение нашей новой оппозиции в отношении официальной партии; либо
как призыв немедленно создавать новую партию из наличных элементов. Что
касается этого второго истолкования, то оно было бы смехотворным
авантюризмом. В нашей среде никто такого предложения не делал. Если в момент
открытия дискуссии на этот счет могли еще возникать недоразумения, то
развернувшийся за последние недели обмен мнений создал здесь полную ясность.
Дело идет для нас не о бюрократическом декретировании новой партии, а об
открытом провозглашении нашей новой позиции по отношению к старой партии и
новой перспективы для нашей работы. Преуменьшать или смазывать значение
этого нового поворота было бы недопустимым. Мы берем курс на пропаганду и
подготовку новой партии. Об этой перемене надо сказать ясно и открыто. Есть
ли у нас на этот счет согласие? Проект резолюции не дает необходимой
ясности.
3. Заняв правильную исходную позицию, резолюция впадает в дальнейшем в
целый ряд противоречий, смазывает свои основные заявления и не дает
практических директив. Лозунг "новой партии", говорит резолюция, оттолкнет
от нас критических или полукритических коммунистов. Почему? Очевидно,
потому, что они верят еще в реформу старой партии. Преданные, но близорукие
революционеры, которые ценою больших жертв попытаются восстановить
сталинскую партию в подполье, будут, конечно, с враждебностью относиться к
нашему утверждению, что "перспектива реформы КПГ стала беспредметной" и что
"развитие идет в направлении новой партии". Но ведь как раз насчет этих двух
решающих положений мы с немецким Правлением совершенно солидарны. Как же
быть? Должны ли мы хранить эти мысли про себя, не высказывая их вслух, чтобы
не восстанавливать против себя сторонников реформы? Такая позиция была бы
совершенно недостойна марксистов, и я не сомневаюсь, что немецкие товарищи
не имеют ее в виду. Под ударами опыта утописты реформы будут убеждаться в
нашей правоте. Чем тверже и раньше мы займем позицию, тем выше будет наш
политический авторитет.
4. Проект резолюции выдвигает лозунг создания кадров. Сам по себе
лозунг совершенно бесспорный. Нужно только ответить: для чего кадры? Для
реформы старой партии или для постройки новой? Если бы мы стали в этом
вопросе на путь дипломатического умалчивания, сталинцы все равно потребовали
бы от нас ответа, и мы оказались бы перед рядовыми коммунистами в положении
жрецов, у которых есть два учения: одно для себя, другое - для
непосвященных. Ясно, что такой двойственности авторы резолюции не могут
хотеть и не хотят.
5. В проекте резолюции, как и в других документах, неоднократно
повторяется мысль, что перспектива новой партии правильна, но что передовые
рабочие к ней "психологически" не подготовлены. Если дело идет о немедленном
учреждении новой партии, то рабочие к этому не подготовлены не только
"психологически", но и политически, и теоретически: нет необходимых кадров,
а наличным кадрам не хватает масс. Ссылка на "психологию" может быть понятна
только так, что наши собственные единомышленники, а также сочувствующие и
полусочувствующие "психологически" не готовы к резкой перемене перспективы.
Авторы резолюции явно смешивают два вопроса: подготовленность пролетарского
авангарда к созданию новой коммунистической партии и подготовленность нашей
собственной организации к смелой и решительной перемене собственной
ориентации в вопросе о старой и новой партии.
Речь у нас идет только об этой второй задаче. Она вытекает не из
"психологии", т. е. сегодняшних настроений отдельных слоев пролетарского
авангарда, а из всей совокупности объективных условий: из победы фашизма и
из укреплений политики и организации сталинизма. Настроения передовых
рабочих будут меняться - преимущественно в том направлении, что они все
яснее и яснее будут понимать смысл этих исторических фактов. Но политическая
установка (перспектива) левой оппозиции должна исходить не из колеблющихся
настроений, а из объективных изменений обстановки.
6. Истолковывать лозунг новой партии как механическое объединение с
элементами распада старой партии (брандлерианцы, САП, Ленинбунд и пр.) было
бы не только нелепостью, но и прямым издевательством над всем нашим прошлым.
По отношению к той или другой группе речь может идти лишь об отдельных
совместных шагах, диктуемых обстановкой. Так, напр[имер], на антифашистском
конгрессе мы должны были бы искать соглашения с представителями САП, группой
Снивлита и пр. против блока Мюнценберга с Барбюссом и с индусскими буржуа.
Смешивать такого рода тактические соглашения с вопросом о новой партии нет
ни малейшего основания. Можно сказать лишь одно: умелые тактические
соглашения на основе правильной стратегической линии могут ускорить процесс
формирования кадров для коммунистической партии.
7. В немецких документах лозунг "новой партии" противопоставляется
лозунгу "нового Циммервальда". Смысл этого противопоставления никак нельзя
понять. Циммервальд представлял собою временный блок марксистов и
центристов. Первые шли под лозунгом III Интернационала, вторые - под
лозунгом реформы II Интернационала. Были, правда, отдельные участники,
которые, уклоняясь от ответа на вопрос, стоят ли они за II или за III
Интернационал, прятали свои колебания за знамя Циммервальда "вообще".
Соглашение оказалось эпизодом, тогда как лозунг III Интернационала
определил революционную политику всей новой эпохи. Так же обстоит дело и
сейчас. Соглашение, скажем, с САП может оказаться эпизодом (гораздо менее
крупным, чем Циммервальд) на пути к новой партии; но это два разных вопроса.
8. Как стоит, однако, вопрос об САП? В борьбе за самосохранение вожди
САП, не отвечая ни на один из программных вопросов, отмежевались от левой
оппозиции ссылками на то, что мы все еще питаем иллюзии насчет КПГ. Сейчас
этот основной аргумент снят ходом событий. Обращаясь к САП, мы говорим:
"После 5 марта и для нас дело идет о создании новой партии. Но партию
создают на основе программы. Какова ваша программа?" Надо уметь использовать
преимущества нашей новой позиции. Если вожди САП отвечают, что они только
вырабатывают свою программу, мы можем совершенно открыто предложить им наше
участие в их программной дискуссии, даже создание совместного дискуссионного
теоретического органа, - при сохранении, разумеется, полной независимости
нашей организации и нашей политической газеты. Вопрос об САП не есть,
конечно, решающий вопрос. Но ведь мы его ставим не вместо других вопросов, а
наряду с ними, как один из серьезных частных вопросов.
Резюмирую: Дискуссия дала уже тот результат, что устранила ряд
очевидных недоразумений и тем сузила поле разногласий. Тем не менее, до
ясного и отчетливого ответа руководящих немецких товарищей на поставленные
выше вопросы было бы рано говорить, что разногласия преодолены. Нам нужны не
только формальное признание перспективы новой партии, но и готовность
сделать из этой перспективы все необходимые практические выводы и единодушно
бороться за них.
Г. Г[уров]
21 апреля 1933 г.
Всем членам испанской левой оппозиции
Дорогие товарищи!
Я получил на днях копию письменного ответа барселонского Центрального
Комитета Организационной комиссии по созыву национальной антифашистской
конференции. Письмо это, датированное 5 апреля 1933 года, представляет собою
документ, над которым должен задуматься каждый испанский оппозиционер, если
ему дорого дело коммунизма.
В чем состоит смысл интернационального антифашистского конгресса, как и
национальной антифашистской конференции? Левая оппозиция
(большевики-ленинцы) всесторонне разъяснила этот вопрос в своих документах и
статьях по поводу Амстердамского конгресса против войны и в ряде дальнейших
своих заявлений. Сталинская бюрократия изолировала коммунистический авангард
пролетариата при помощи ложной политики, делающей, в частности, невозможным
единый фронт рабочих против фашизма, как и против войны. Чтобы замаскировать
свою несостоятельность, Коминтерн устраивает время от времени фальшивые
маскарады единого фронта. Он сочетает разрозненные группы коммунистических
рабочих с бессильными одиночками, пацифистами, левыми демократами и пр.,
выдавая такие чисто театральные конгрессы, конференции и комитеты за "единый
фронт масс". Мы приняли в свое время участие в Амстердамском конгрессе,
чтобы разоблачить этот маскарад и тем направить внимание рабочих-коммунистов
на правильный путь. Незачем говорить, что таково же наше отношение и к
будущему антифашистскому конгрессу.
Барселонский ЦК занял и в этом вопросе позицию, прямо противоположную
позиции большевиков-ленинцев. Письмо от 5 апреля торжественно извещает
Организационную комиссию о присоединении левой оппозиции к "единому фронту",
как если бы дело действительно шло об едином фронте, а не об издевательстве
над политикой единого фронта.
Помогая сталинцам прикрашивать действительность, письмо барселонского
ЦК повторяет общие фразы о том, что единый фронт против фашизма осуществим,
несмотря на наличие разногласий. Но эта элементарная мысль, верная в
отношении массовых пролетарских организаций, теряет всякий смысл по
отношению к буржуазным одиночкам, пацифистам, демократическим литераторам и
пр. Между тем, письмо барселонского ЦК гласит: "Пацифист может быть таким же
врагом войны и больше, чем революционный коммунист. Вполне логично, что эти
люди в едином фронте против тех, кто является их врагами". Трудно поверить,
что эти слова могли быть написаны людьми, которые считают себя марксистами,
которые имеют какое-либо понятие о политике Ленина, о решениях четырех
конгрессов Коминтерна, не говоря уже о десятилетней работе международной
левой оппозиции и, в частности, об ее декларации на Амстердамском конгрессе.
Каким образом пацифист может быть б льшим врагом войны, чем революционный
коммунист? Марксистская теория и политический опыт учат нас, что пацифизм
является орудием империализма; что пацифисты декламируют против войны в
мирное время, а когда наступает война под гнетом своей изолированности и
своего бессилия молча склоняются перед милитаризмом и чаще всего
превращаются в его лакеев. То же самое относится и к борьбе с фашизмом.
Смысл политики единого фронта состоит в том, чтобы сблизить работу
социал-демократов и синдикалистов с рабочими-коммунистами (и с коммунизмом)
в процессе совместной борьбы с классовым врагом. Что касается тех или других
одиночек из буржуазного лагеря, то это вопрос десятистепенного значения;
лучшие из них тем вернее поддержат рабочих, чем правильнее будет проводиться
политика единого пролетарского фронта, чем больше она будет сплачивать
массы. Игнорирование же массовой политики и погоня за одиночками со звонкими
именами есть худший вид авантюризма и политического шарлатанства.
Вместо того чтобы разоблачать самую идею союза сталинской бюрократии с
буржуазными одиночками, барселонский ЦК выражает уверенность, что
организационная комиссия смотрит на задачи конгресса так же, как и он, ЦК, и
потому "с радостью" примет его "лояльное сотрудничество". Что это:
дипломатия? Если дипломатия, то такая, которая способна обмануть только
наших друзей и единомышленников. Да и с какой целью марксисты стали бы
пускаться в дипломатию в таком вопросе, где нужна максимальная ясность? Нет,
приходится прийти к выводу, что барселонский ЦК в важнейшем вопросе
пролетарской политики занимает позицию, прямо противоположную марксизму.
Борьба руководящих испанских товарищей против основных взглядов и
принципов международной левой оппозиции (большевиков-ленинцев) началась не
со вчерашнего дня. Можно сказать без преувеличения: за эти три года не было
почти ни одного серьезного испанского или международного вопроса, по
которому руководящие испанские товарищи заняли бы правильную позицию.
Ошибки, разумеется, всегда возможны, а в молодой организации - неизбежны. Но
надо, чтобы организация и прежде всего ее вожди учились на собственных
ошибках: тогда можно идти вперед. Несчастье состоит в том, что товарищи,
составляющие нынешний ЦК испанской оппозиции, не допускают организацию до
обсуждения спорных вопросов, подменяя каждый раз принципиальные разногласия
личными выпадами, мелкими и ничтожными обвинениями. Борьба между группой
тов. Нина и тов. Лакруа имеет, разумеется, свое значение; но в сто раз
важнее та борьба, которую группа товарищей Нина, Ферзена62 и др. ведет
против интернациональной левой оппозиции в целом, нарушая на каждом шагу
самые основные принципы марксизма.
При всякой фракционной борьбе бывают личные конфликты и взаимные
обвинения: это неизбежно. Никуда, однако, не годится тот революционер,
который определяет свою позицию в зависимости от чисто личных эпизодов,
обвинений, симпатий и антипатий. Такой метод типичен для мелкобуржуаных
радикалов, неспособных подняться на уровень марксистских принципов.
Мелкобуржуазная склока отравляла до сих пор верхушку испанской оппозиции,
мешала ей правильно ориентироваться и парализовала развитие всей
организации, несмотря на исключительно благоприятные объективные условия.
Если рядовые члены испанской организации, действительные большевики-ленинцы,
хотят вырваться из тупика, они должны смахнуть мусор личных дрязг и
рассмотреть политические разногласия по существу. Надо изучить всю историю
этих разногласий. Но прежде всего надо поставить в центре обсуждения
беспринципный документ ЦК от 5 апреля 1933 года. Надо, чтобы каждый
испанский оппозиционер понял, что причина непрерывных конфликтов между
Барселоной, с одной стороны, Парижем, Брюсселем, Берлином, Веной, Нью-Йорком
и пр. и пр., с другой стороны, коренится в том, что барселонский ЦК занимает
антимарксистскую позицию и упорно не хочет с нее сойти.
Я обращаюсь с этим письмом ко всем членам испанской секции, так как
трехлетние попытки мои добиться взаимного понимания с руководящими
испанскими товарищами ни к чему до сих пор не приводили.
С коммунистическим приветом
Г. Гуров
24 апреля 1933 г.
Дорогой друг!
Я получил ваше письмо от 20 апреля, где вы сообщаете о ваших
переговорах с руководящими товарищами из САП. Ваше сообщение очень хорошо
дополняет резолюцию последней конференции САП в той ее части, где речь идет
об отношении к нам. До 5 марта вожди САП упрекали нас в том, что мы все еще
надеемся на возрождение КПГ. Сейчас это разногласие снято ходом развития. Мы
считаем сталинский аппарат в Германии обреченным на гибель и призываем
собирать кадры для новой партии. В области взаимоотношений между нами и САП
вопрос должен был бы, таким образом, свестись к тому, какова будет программа
этой новой партии, ее политика, ее режим. Дело идет, конечно, не об общих
абстрактных формулах, а о закрелпении на бумаге того опыта, который прошел
перед нами за последние годы и в котором обе организации, левая оппозиция и
САП, принимали участие. Основные выводы этого опыта мы телеграфным языком
закрепили на нашей предконференции в феврале этого года63. (Сейчас мы должны
внести к этим тезисам поправку в вопросе об нашем отношении к КПГ). Со
стороны вождей САП мы должны были бы ждать поправок, дополнений или
контрпредложений программного характера.
На самом деле мы слышим с их стороны совершенно другой довод.
Признаться, я испытываю некоторые затруднения, касаясь этого пункта, так как
речь идет обо мне лично. Но задачи революционной политики стоят над личными
соображениями. Надо брать доводы в том виде, в каком они предъявлены
возможными союзниками или возможными противниками. Левая оппозиция, по
словам вождей САП, слишком связана с "личностью Т[роцкого]", слишком зависит
от него и пр. Немецкая секция ничего будто бы не предпринимала без указаний
Т[роцкого] и т. д. Концентрация революционной организации вокруг одного лица
представляет большие опасности и пр.
Прежде всего я хотел бы внести поправку в картину отношений внутри
левой оппозиции. Не буду говорить о прошлом, когда немецкая секция
переживала серьезные разногласия и острые внутренние кризисы, по отношению к
которым мне лично приходилось в лучшем случае играть роль советника со
стороны. Сейчас в порядке дня стоит вопрос о новой партии в Германии. Левая
оппозиция является единственной организацией, которая открыто, на глазах у
всех, обсуждает этот вопрос. Большинство правления немецкой секции
расходится в этом вопросе с Интернациональным Секретариатом и со мной и
энергично ведет свою кампанию, обвиняя меня и в "софизмах", и в
"дипломатии", и во всяких других грехах, как полагается в боевой дискуссии.
Я твердо надеюсь, что обсуждение закончится выработкой единой точки зрения.
Но, во всяком случае, ни в САП, ни в КПГО64 не полемизируют сейчас столь
открыто и решительно против Вальхера, Фрелиха или Брандлера-Тальгеймера, как
в нашей немецкой секции полемизируют против меня и И[нтернационального]
С[екретариата].
Может быть, это исключение? Так думать может лишь тот, кто не знает
внутренней жизни всех наших секций. Поистине, мы не можем пожаловаться ни на
отсутствие внутренней идейной борьбы, ни на избыток уважения к
"авторитетам". Объясняется это, по-моему, тем, что мы строже других
организаций относимся к программным вопросам и к учету международного
стратегического опыта; отсюда вытекает и более критическое, более
придирчивое отношение друг к другу.
Я вовсе не хочу идеализировать левую оппозицию, как она есть. Главный
порок нашей организации в том, что она слаба. Слабость организации,
недостаточная ее связь с массами создают условия, при которых возможно, даже
неизбежно чрезмерное влияние отдельных лиц. Но здесь лекарство одно: строить
более сильную, более массовую организацию. Если исходные позиции и методы
левой оппозиции в основном правильны, то создание такой организации
обеспечено или, по крайней мере, вполне достижимо. Мы возвращаемся,
следовательно, все к тем же программным, стратегическим, тактическим и
организационным вопросам.
Чего собственно опасаются товарищи из САП: влияния определенного лица
или влияния определенных идей, с которыми это лицо связано? На этот счет все
еще нет необходимой ясности. В резолюции конференции САП говорится о том,
что САП сходится "во многих вопросах" с левой оппозицией и с КПГО. Прежде
всего бросается в глаза неопределенная формула: "во многих вопросах". Это не
по-марксистски. Резолюция организации, ответственной перед передовыми
рабочими, обязана ясно и точно сказать, в каких вопросах она сходится с
другими организациями, в каких расходится. Без ясности и точности в области
идей нет революционной политики. Дело осложняется тем, что резолюция говорит
одновременно о солидарности с нами, большевиками-ленинцами, и с
брандлерианцами. Это чрезвычайно снижает ценность заявления о солидарности,
ибо нас от брандлерианцев отделяют непримиримые разногласия.
За последние год-два ключ к международному положению находился в
Германии. В рамках вопросов тактики (не стратегии) могло иногда казаться,
что между нами и брандлерианцами разногласия не велики. Пролетарский
авангард Германии выронил, однако, ключ из своих рук. На очереди сейчас
стоит Австрия. Но проблема Австрии имеет все же эпизодический характер.
Главный ключ к позициям международного пролетариата находится сейчас в СССР.
Нашу оценку политики бюрократического централизма и порождаемых ею
величайших опасностей товарищи из САП знают. Согласны они с нами? Если
согласны хотя бы в основном, как могут они быть одновременно согласны с
брандлерианцами, которые поддерживают сталинскую политику в СССР
(практически это означает: во всем мире), и не раз объявляли нас
"контрреволюционерами"? Получается такое впечатление, как если бы вожди САП,
не высказываясь по существу самого большого и острого вопроса, хотели бы
иметь слева от себя большевиков-ленинцев, справа от себя - брандлерианцев,
чтобы, отталкиваясь от обоих флангов, сохранять свою самостоятельность (это
не беда!) и свою... неопределенность (это очень плохо!).
Такая тактика может казаться очень "ловкой". На самом деле, она была бы
гибельной. Она означала бы продолжение политики Зейдевица в новой
обстановке. Я говорю это отнюдь не с полемическими целями. Я, с своей
стороны, готов все сделать, чтобы облегчить взаимное понимание и сближение с
товарищами из САП. Но первым условием для этого является честное
политическое объяснение.
Вожди САП жалуются иногда на то, что левая оппозиция слишком
"механически" ставит вопрос о политике центризма в Китае, об Англо-русском
комитете, о курсе Коминтерна в Испании, о политике Сталина в СССР и пр. Дело
не идет, однако, о каких-либо произвольных критериях с нашей стороны или о
разрозненных символах веры. Дело идет об одном и том же вопросе: о политике
правящей центристской фракции в разных странах и в разных условиях. Мы
выделили наиболее крупные события последнего десятилетия, чтобы на их опыте
ярче противопоставить политику марксизма политике центризма. В центре
внимания мы ставим, конечно, живые политические факты и актуальные вопросы.
Но для воспитания революционных кадров необходима преемственность
политической мысли. От опыта с Гоминьданом, от кантонской авантюры65, от
блока с британскими штрейкбрехерами66 и пр. и пр. ведет непрерывная линия
центризма к немецкой катастрофе.
В САП, как и в других организациях, имеются тысячи рабочих, которым эта
связь не ясна, которые никогда не изучали и не продумывали политику Сталина
в Китае, Болгарии или в Испании. Требовать от этих товарищей, чтобы они
чисто формально признали правоту нашей позиции в перечисленных выше
вопросах, было бы, разумеется, неразумно: нельзя одним ударом заменить
длительную пропагандистскую работу. Но от вождей, которые берут на себя
инициативу и ответственность формирования самостоятельной пролетарской
партии, мы вправе требовать, чтобы они теперь же определили свое отношение к
основным вопросам пролетарской стратегии, притом не в общей абстрактной
форме, а на фактах живого опыта, через который прошло нынешнее поколение
мирового пролетариата. Но и в отношении вождей мы не ставим вопроса
механически. Мы говорим: "Прежде чем решать окончательно о нашем возможном
сотрудничестве, - мы желали бы, чтобы оно было как можно более тесным, -
необходимо выяснить, одинаково ли с вами мы смотрим на основные вопросы
пролетарской стратегии. Вот наши взгляды, формулированные в огне борьбы в
разных странах. Как вы смотрите на эти вопросы? Если вы еще не определили к
ним своего отношения, попробуем обсуждать вместе, начиная с наиболее острых
и неотложных политических задач". В такой постановке вопроса, смею думать,
нет и тени сектанства. Для марксистов не может вообще быть иной постановки.
К этому надо еще прибавить, что мы готовы, разумеется, к практическому
сотрудничеству, отнюдь не дожидаясь окончательного разрешения всех спорных
вопросов.
Товарищи из САП считают целесообразным скорейший созыв конференции из
всех наличных коммунистических организаций и групп, которые откликнутся на
призыв. Если такая конференция будет созвана, левая оппозиция, как я думаю,
примет в ней участие, чтобы изложить свою точку зрения; но ждать от такой
конференции серьезных результатов для постановки коммунистической работы
было бы неправильно. Если бы дело шло о помощи эмигрантам, о защите их
интересов или о какой-либо отдельной политической кампании, конференция
могла бы, может быть, во всех этих случаях иметь практическое значение. Но
ведь дело идет о выработке основ революционной политики на длительный
период. Такие вопросы никогда не разрешались резношерстными конференциями в
порядке импровизации. Наоборот, политически неподготовленная, поспешно
созванная конференция в атмосфере растерянности рисковала бы только
увеличить идейный хаос и взаимное ожесточение разных групп.
Центры руководства немецким революционным движением должны будут в
ближайший период неизбежно осесть в эмиграции. Между тем, выброшенные за
границу немецкие товарищи чувствуют себя еще, как на бивуаке. Даже те из
них, которые теоретически понимают значение происшедшей катастрофы,
психологически еще не приспособились к новой обстановке. И внутри Германии
разные группы живут еще инерцией вчерашнего дня. Это относится и к САП,
наиболее многочисленной, но наименее оформленной из всех оппозиционных
коммунистических организаций. Левое крыло САП, несмотря на то, что вожди его
не имели даже собственного органа, завоевало в партии большинство, вытеснив
фракцию Зейдевица. Этот факт лучше всего показывает общую тенденцию развития
САП, в которой мы с самого начала видели "живое течение". Но нельзя
закрывать глаза на то, что САП в массе своей представляет и сейчас
коммунистический полуфабрикат. Между тем обстановка резко изменилась: на
очереди стоят не непосредственные боевые задачи, а длительная
подготовительная работа, притом в условиях подполья. Чем неоформленнее
организация в идейном отношении, тем меньшее сопротивление она способна
оказать разрушающим факторам (разочарованию, усталости, репрессиям, агитации
других групп и пр.). Только идеологически закаленные кадры смогут выдержать
в ближайший период противодействие враждебных сил!
Левая оппозиция, в этом не может быть ни малейшего сомнения, готова
решительно все сделать, для того чтоб облегчить взаимное понимание с САП.
Технические формы обсуждения спорных или неразрешенных вопросов найти не
трудно: дискуссионный "Бюллетень", совместный теоретический журнал, ряд
конференций в центре и на местах и пр.
Я думаю, что эти вопросы нужно настойчиво ставить перед каждым членом
САП.
Л. Троцкий
Принкипо
27 апреля 1933 г.
Ответ австрийским левым социал-демократам
Некоторые австрийские социал-демократы, находящиеся в оппозиции к
своему правлению, сделали мне честь, обратившись ко мне за политическим
советом или за ответами на некоторые определенные вопросы. Незачем говорить,
что я с полной готовностью отвечаю на поставленные мне вопросы в тех
границах, которые определеяются моей отдаленностью от поля непосредственных
действий.
1. Среди левых социал-демократов Австрии, по-видимому, широко
распространена та мысль, что дело уже окончательно потеряно. Такого рода
априорная пессимистическая оценка теоретически неправильна и политически
недопустима. Несомненно, что наболее благоприятный момент для борьбы упущен.
Но можно сражаться и в менее благоприятных условиях и одержать все же
победу. Пессимисты ссылаются на неблагоприятные настроения масс. Несомненно,
сверху все сделано, для того чтобы обескуражить и деморализовать рабочих. Но
настроение масс - переменчивая величина. Если внушительная левая фракция,
способная к действию, своевременно поднимет свой голос, настроение масс
может измениться. Конфликт между наци и правительством может создать
благоприятную обстановку для вмешательства рабочих. Революционер не смеет
объявлять позицию потерянной, когда она еще не находится в руках врага.
2. Социал-демократическое руководство, верное своей традиции,
окончательно капитулировало перед Дольфусом67, т. е. перед фашизмом. Резкий
поворот в настроении рабочих масс могла бы вызвать только
социал-демократическая оппозиция. Но для этого она должна с самого начала
оказаться на высоте своей исторической задачи. Возможно ли это? Гадать об
этом бесполезно. Тут решает действие.
3. "Вы, вероятно, потребуете, - пишет мне один из корреспондентов, -
чтобы мы примкнули к вашей организации". Нет, вопрос политически сегодня
совсем не стоит так. Организация левой оппозиции (большевики-ленинцы) стоит
на почве определенной интернациональной программы, проверенной в ряде стран
на больших исторических событиях (СССР, Китай, Великобритания, Испания,
Германия и пр.). Мы, разумеется, будем очень рады, если дальнейшая эволюция
социал-демократической оппозиции приведет ее к тесному сближению с нами. С
своей стороны, мы готовы сделать все, чтобы путем товарищеского обмена
мнений, взаимной критики и пр. облегчить и ускорить такое сближение. Но
здесь дело идет о сравнительно длительной перспективе. При оценке ближайших,
неотложных задач австрийской с[оциал]-д[емократической] оппозиции, надо
исходить прежде всего из сегодняшнего положения в Австрии и в австрийской
социал-демократии.
4. С[оциал]-д[емократическая] оппозиция в том случае сможет вызвать
поворот в настроении рабочих, если сразу покажет, что не думает ограничиться
словесной критикой и не собирается капитулировать перед фашизмом. Другими
словами, надо порвать с оппозиционной традицией Макса Адлера68, который
своей импотентной "левой" критикой только поддерживал и укреплял Отто Бауэра
и К╟. Нужна оппозиция, которая ставит себе задачей непосредственную
мобилизацию масс для революционных действий и которая в разрешении этой
задачи не собирается останавливаться перед соображениями дисциплины, устава
и единства партии.
5. Оппозиция ставит себе задачей "спасти партию". Что под этим
понимается: традиция австро-марксизма69, его политический курс, его
бюрократический аппарат? Но со всем этим надо, наоборот, покончить как можно
скорее и как можно радикальнее. Спасти социал-демократическую массу от
политического разложения, упадка, гниения невозможно без объявления
непрмиримой войны Бауэру и К╟. Эта война неизбежно должна привести к
расколу. Задача лишь в том, чтобы раскол произошел по линии, наиболее
выгодной для пролетарской революции.
6. Значит ли это, что оппозиция должна немедленно выступить из партии и
образовать новую партию? Нет, я этого не думаю. Сегодня, когда оппозиция еще
почти не заявила себя перед рабочими массами, ее разрыв с официальной
организацией только облегчил бы задачу Бауэра и К╟. Первым шагом и здесь
должно быть: сказать то, что есть.
7. Под этим углом зрения присланный мне проект декларации
с[оциал]-д[емократической] оппозиции кажется мне совершенно недостаточным.
Этот документ критикует партийное правление, вместо того чтобы перед лицом
партийных масс объявить ему непримиримую борьбу. Надо произнести слово
"измена". Пусть не говорят, что этим словом много злоупотребляли.
Австрийские рабочие в новой обстановке по-новому воспримут это слово,
особенно, если оно будет произнесено левыми социал-демократами. Надо
заявить, что Бауэр, Даннеберг70, Зейц71 и К╟ (их всех надо назвать по имени)
предали австрийский пролетариат, как Вельс и К╟ предали пролетариат
Германии. Только такое категорическое и бесповоротное заявление объяснит
рабочим самостоятельное выступление оппозиции и вместе с тем внушит им
доверие к серьезности ее намерений.
3. Основные политические формулировки декларации не ясны, компромиссны
и потому рискуют вызвать в рядах рабочих замешательство:
а) декларация требует замены буржуазной республики рабочей демократией.
Что такое "рабочая демократия"? Можно бороться либо за возрождение
буржуазной демократии, либо за установление пролетарской диктатуры. Лозунг
"рабочая демократия" есть загадка, недопустимая в революционной политике;
б) декларация ничего не говорит о том, что, каков бы ни был
политический лозунг (демократия или диктатура), осуществить его в нынешних
условиях можно только при помощи вооруженной силы рабочих;
в) декларация не выдвигает лозунга рабочих и солдатских Советов; между
тем сломить саботаж официального аппарата с[оциал]-д[емократии] и профсоюзов
могли бы только рабочие Советы; лозунг солдатских Советов прокладывал бы
рабочим путь в армию.
Обстановка может быстро измениться. Кое-что из сказанного выше может
скоро устареть. Многие вопросы остаются не освещенными в этих беглых
строках. Одно можно сказать с уверенностью: всякая половинчатость, всякая
недоговоренность со стороны с[оциал]-д[емократической] оппозиции неизбежно
послужат на пользу партийному правлению, капитулянтскому реформизму, а
следовательно, и фашизму.
Л.Троцкий
Принкипо
3 мая 1933 г.
[Письмо в редакцию "Бюллетеня оппозиции"]72
3 мая 1933 г.
При сем препровождается несколько копий секретного письма в
Политбюро73. Так как законный срок прошел, то письмо перестает быть
секретным, хотя и не предназначено для опубликования. Лучше рассылать его
"избранным", в том числе и дипломатам (не забыть Коллонтай, Овсеенко и пр.).
Я считаю возможным предоставить инстранным товарищам цитировать это письмо
на собраниях, если им это понадобится. Использованное в таком виде, оно
произведет больше впечатления, чем в печатном виде.
Думаю также, что это письмо может служить некоторым инструментом
издательсва "Бюллетеня"...
[Л.Д.Троцкий]
6 мая 1933 г.
Дорогая товарищ Конникова!
Я получил ваше письмо и две статьи т. Ванцлера75. Я откладывал вам
ответ, надеясь вскоре ознакомиться со статьями. Тем временем пришла третья
статья, и я опасаюсь, что дело опять затянется. Я прошу вас принять во
внимание, что я получаю сейчас очень большое количество рукописей из разных
стран и у меня по необходимости образуется известного рода "очередь".
Задержка ответа вызывается, таким образом, не неаккуратностью или
невнимательностью, а объективными условиями. За переводы моих статей на
хороший английский язык прошу передать т. Ванцлеру мою искреннюю
благодарность.
Вы пишете, что надеетесь повидаться со мной. Незачем говорить,
насколько я был бы этому рад. В Америку мне, пожалуй, попасть не удастся,
так как новая администрация не спешит с визой. Но может быть, вам удастся
при поездке в Европу побывать в Константинополе?
Дела Лиги очень беспокоят меня. Принципиальных разногласий, которые
оправдывали бы нынешнюю остроту борьбы, нам отсюда не видно. Тем
необходимее, на мой взгляд, чтобы товарищи, не участвующие непосредственно в
острой борьбе, сделали все для ее смягчения. На помощь им придет расширение
влияния Лиги, привлечение свежих элементов и пр.
Если не ошибаюсь, вы мне писали некогда о том, что Бородин уже в 1903
году примкнул к большевикам. Я ждал какого-либо повода, чтобы исправить
ошибку, заимствованную мною из официального советского справочника. Такой
повод найдется.
Крепко жму вашу руку и желаю всего хорошего.
[Л.Д.Троцкий]
8 мая 1933 г.
Отвечаю на ваше письмо от 2 мая.
Я очень рад, что мы сходимся в вопросе о немецкой газете77. Это очень
важный вопрос. Мы можем и должны поставить газету на высоту. Обстоятельства
таковы, что мы должны поставить себе целью превратить ее в еженедельную
газету. Разумеется, прредварительно газета должна быть обеспечена в
финансовом смысле путем правильной постановки распространения.
Мне не ясно, зачем вы предлагаете изменить формат газеты. Условиями
нынешнего транспорта это совсем не вызывается. "Искра" выходила примерно в
таком формате, как "Наше слово": портативность зависит от характера бумаги,
а не от формата.
То обстоятельство что немецкое Правление высказалось пока что против
новой партии - беда небольшая: события будут работать за нас, а мы поможем
событиям критикой. Гораздо хуже, что Э.78 и др[угие] ожесточились против
Секретариата и вообще против заграницы. Нужно во что бы то ни стало рассеять
накописвшиеся недоразумения. Секретариат должен, на мой взгляд, проявить
здесь величайшую уступчивость и полную свободу от личной амбиции. Этот опыт
показывает, к слову сказать, какая нужна осторожность при самой постановке
острых вопросов: часто весь дальнейший характер дискуссии зависит от того,
как вопрос поставлен с самого начала.
Все недоразумения Э. ему надо спокойно и по-товарищески объяснить,
приняв во внимание ту исключительно нервную обстановку, в которой ему
приходится работать.
Ваше сообщение о лозунгах сталинцев79 (всеобщая стачка с перспективой
вооруженного восстания) крайне важно. Эти господа опять поют на похоронах
свадебные песни. Для кантонского предприятия80 у них не хватит сил. Но для
софийского81, может быть, и хватит. Попытка, во всяком случае, не исключена.
Пожалуй, придется написать об этом.
Рудольф82 втянулся уже полностью в работу. Он недурно переводит с
русского. Пока еще, правда, медленно, но будет совершенствоваться с каждой
новой неделей. Параллельно с этим Ван83 совершенстсвуется в переводах с
русского на французский. В обоих этих направлениях мы будем оказывать все
большее содействие отсюда Секретариату.
Не знаете ли вы, почему не выходит второй том моей "Истории"?
Что касается копенгагенского конгресса84, то никаких грандиозных
расходов не нужно. Крайне важно было бы выяснить, есть ли у нас что-нибудь в
Копенгагене и организовать передачу мандатов.
Необхолдимо было бы развернуть серьезную кампанию по поводу Чен Дусю.
Об этом должен подробно написать Пьер85.
Я считаю также, что наша печать должна была бы уделить внимание
процессу Снивлита86. Надо поддердживать с ними дружественные отношения, пока
этому нет каких-либо политических препятствий непосредственного характера.
Не знаете ли вы, где Урбанс? Прибыли ли в Париж Маслов и Рут Фишер?
[Л.Д.Троцкий]
Louis-Ferdinand Celine:
"Voyage au bout de la nuit".
Paris. Denoel et Steele.88
Луи-Фердинанд Селин вошел в большую литературу, как другие входят в
свой дом. Зрелый человек, с огромным запасом наблюдений врача и художника, с
суверенным безразличием к академизму, с исключительным чувством интонаций
жизни и языка, Селин написал книгу, которая останется независимо то того,
напишет ли он другие и будут ли они на высоте первой. "Путешествие вглубь
ночи" - роман пессимизма, книга, продиктованная скорее ужасом перед жизнью и
усталостью от нее, чем возмущением. Активное возмущение связано с надеждой.
В книге Селина надежды нет.
Парижский студент из семьи маленьких людей, резонер, антипатриот,
полуанархист - такими типами кишат кафе Латинского квартала89 - при первом
звуке военной трубы записывается неожиданно для себя самого добровольцем в
армию, попадает на фронт и в механизированной бойне начинает завидовать
лошадям, которые гибнут, как и люди, но без фальшивых фраз; после ранения и
медали проходит через госпитали, где преуспевающие врачи уговаривают его
поскорее вернуться "на пламенное кладбище сражений"; увольняется как больной
из армии; уезжает в африканскую колонию и изнывает от человеческой низости,
жары и тропической малярии; попадает украдкой в Америку, работает у Форда;
находит нежную подругу в проститутке (подлинные нежные страницы книги!);
возвращается во Францию, становится врачом для бедных и, душевно раненый,
бродит в жизненной ночи среди больных и здоровых, одинаково жалких, порочных
и несчастных.
Селин совсем не ставит себе целью обличение социальных условий Франции.
Правда, он не щадит попутно ни священников, ни генералов, ни министров, ни
президента республики. Но ткань повествования стелется все время значительно
ниже уровня правящих классов, в среде маленьких людей, чиновников,
студентов, торговцев, ремесленников, консьержек и к тому же дважды
переносится за пределы Франции. Нынешний социальный строй так же плох, как и
всякий другой, прошлый или будущий. Селин вообще не доволен людьми и их
делами.
Роман задуман и выполнен как панорама жизненной бессмыслицы, ее
жестокостей, коллизий, лжи, без выхода и просвета. Унтер-офицер, терзающий
солдат прежде чем погибнуть вместе с ними; американская рантьерша,
проветривающая свою пустоту по европейским отелям; французские колониальные
чиновники, отупевшие от жадности и неудач; Нью-Йорк с его автоматическим
безучастием к человечеству без чека, с технически совершенным высасыванием
мозга из людских костей; снова Париж; мелочный и завистливый мирок ученых;
долгое и покорное умирание семилетнего мальчика; истязания девочки;
маленькие добродетельные рантье, из экономии убивающие мать; священник в
Париже и священник в глубине Африки, одинаково готовые продать человека за
несколько сот франков: один в союзе с цивилизованными рантье, другой в союзе
с каннибалами... Из главы в главу, из страницы в страницу осколки жизни
складываются в грязную, кровавую, кошмарную бессмыслицу. Пассивное
воспитание с обнаженными нервами, без воли, устремлений к будущему -
психологическая основа отчаяния, искреннего в конвульсиях своего цинизма.
Селин-моралист по пятам художника развенчивает шаг за шагом все, что
привыкло пользоваться высоким призванием - социальные ценности, начиная с
партиотизма, и личные связи, кончая любовью. Отечество в опасности? "Потеря
не велика, когда горит дом владельца... Платить все равно придется..."
Исторические критерии ему не нужны. Война Дантона90 не выше войны Пуанкаре.
Там и здесь за "патриотическую функцию" расплачивались кровью. Любовь
отравлена корыстью и тщестлавием. Все виды идеализма - лишь "мелкие
инстинкты, облеченные в слова". Даже образ матери не находит пощады. При
встрече с раненым сыном она "плакала, как сука, которой вернули ее детеныша.
Она была ниже суки, потому что верила в те слова, которые ей говорили, чтобы
отнять у нее сына".
Стиль Селина подчинен его ощущению мира. В этом, будто бы небрежном,
неправильном, страстном в своей сжатости языке живет, бьется и трепещет
действительное богатство французской культуры, весь опыт чувств и мыслей
великой нации, в его живом содержании, в его тончайших оттенках. И в то же
время Селин пишет так, как если бы он первый наткнулся на человеческое
слово. Художник перетряхнул заново словарь французской литературы. Как
мякина отлетели заношенные обороты. Зато слова, изгнанные из обихода
академической эстетикой или моралью, оказались незаменимы, чтобы выразить
жизнь в ее грубости и подлости. Эротические термины служат Селину лишь для
развенчания эротики. Он ими оперирует так же, как и названиями других
физиологических отправлений, которые не пользуются признанием искусства.
На первой же странице романа читатель неожиданно встречает имя
Пуанкаре: президент республики, как сообщает свежий номер "Temps",
отправился утром открывать выставку маленьких собак. Эта деталь не выдумана.
Последний дошедший до Принкипо номер "Temps" приносит справку: "Г[осподин]
Альбер Лебрен91, президент республики, в сопровождении полковника Рюпье из
своего военного штаба, посетил сегодня утром собачью выставку". Такова,
очевидно, одна из функций президента республики, и мы не видим основания
против нее возражать. Но злая газетная справка явно служит не для
возвеличивания главы государства. Френологам92 трудно было бы вообще открыть
у нового писателя шишку почтительности.
Между тем бывший президент Пуанкаре, самый прозаичный, сухой и черствый
из всех деятелей Республики, является самой авторитетной ее политической
фигурой. Со времени болезни он стал иконой. Не только правые, но и радикалы
не считают возможным назвать его имя без нескольких слов патетического
признания. Пуанкаре есть, бесспорно, наиболее чистая культура буржуа, как
французская нация - наиболее буржуазная из всех наций, пропитанная сознанием
своей буржуазности, гордящаяся ею, как источником своей провиденциальной
роли по отношению к остальному человечеству.
Прикрытое изысканными формами, национальное высокомерие французской
буржуазии представляет кристаллизованное отложение веков. Прошлое, когда у
предков была большая историческая миссия, оставило потомкам богатый
гардероб, который служит прикрытием самого упорного консерватизма. Вся
политическая и культурная жизнь Франции разыгрывается в костюмах прошлого.
Как в странах замкнутой валюты, фиктивные ценности имеют во французской
жизни принудительный оборот. Формулы освободительного миссионизма, давно
оторвавшиеся от паритета действительности, сохраняют высокий принудительный
курс. Условности как бы материализовались, приобрели самостоятельную
реальность. Румяна и белила на лице можно еще счесть фальшью; но маска
перестает быть подделкой: это просто орудие техники. Она существует отдельно
от тела и подчиняет себе его жесты и интонации.
Пуанкаре - почти социальный символ. Его высшая репрезентативность
образует его личность. Другой у него нет. Как в юношеских стихах этого
человека - у него была юность, так и в его старческих мемуарах нет ни одной
индивидуальной ноты. Интересы буржуазии - его подлинный нравственный оплот,
источник его холодного пафоса. Условные ценности французской политики вошли
к нему в плоть и в кровь. "Я буржуа, и ничто буржуазное мне не чуждо".
Политическая маска слилась с лицом. Лицемерие, приняв абсолютный характер,
стало своего рада искренностью.
Французское правительство настолько миролюбиво, по утверждению
Пуанкаре, что неспособно даже предполагать задних мыслей у противника.
"Прекрасная доверчивость народа, который всегда наделяет своими
добродетелями других". Это уже не лицемерие, не субъективная фальшь, а
обязательный элемент ритуала, как заверение в преданности под вероломным
письмом. Немецкий писатель Эмиль Людвиг93 в эпоху Рурской оккупации94
спрашивал Пуанкаре: "Думаете ли вы, что мы не желаем или не можем платить?"
Пуанкаре отвечал: "Никто добровольно не платит". В июне 1931 года Брюнинг по
телеграфу просил у Пуанкаре содействия и получил в ответ: "Умейте страдать".
Неподкупный нотариус буржуазии не знает милосердия.
Но как личный эгоизм, переходя за известную черту, начинает пожирать
себя, так и эгоизм консервативного класса. Пуанкаре хотел распять Германию,
чтобы раз навсегда избавить Францию от тревоги. Между тем шовинистические
испарения Версальского мира, преступно мягкого в глазах Пуанкаре, сгустились
в Германии в зловещий образ Гитлера. Без оккупации Рура наци не пришли бы
так легко к власти. А Гитлер у власти открывает перспективу новых войн.
Национальная французская идеология построена на культуре ясности, т. е.
логики. Но это не окрыленная смелостью логика XVIII века, которая
ниспровергла целый мир, а скупая, осторожная, готовая на все компромиссы
логика Третьей республики95. С тем снисходительным чувством превосходства, с
каким старый мастер разъясняет приемы своего мастерства, Пуанкаре говорит в
своих мемуарах об "этих трудных операциях ума: выборе, классификации,
координации". Операции, бесспорно, не легкие. Но сам Пуанкаре производит их
не в трехмерном пространстве исторического процесса, а в двухмерной
плоскости документов. Истина для него лишь продукт судопроизводства,
"разумного" истолкования договоров и законов. Консервативный рационализм
правящей Франции относится к Декарту96 примерно так же, как средневековая
схоластика - к Аристотелю.
Прославленное "чувство меры" стало чувством малой меры. Оно придает
мысли мозаический уклон. С какой любовной тщательностью Пуанкаре описывает
самые ничтожные эпизоды правительственного ремесла! Полученный от датского
короля орден белого слона97 он копирует, как драгоценную миниатюру: размеры,
форма, узор и окраска нелепой побрякушки - ничто не упущено в его мемуарах.
С добросовестностью самого лучшего полицейского протокола Пуанкаре
изображает свое посещение конских скачек совместно с королевской
великобританской четой: публика, "повернувшись к трибуне, забывает ставки,
пренебрегает лошадьми и настойчиво лорнирует нас". Пренебрежение скаковыми
лошадьми ради короля и президента должно характеризовать напряженность
партиотизма!
Литературный стиль Пуанкаре мертв, как гробница старейшего из фараонов.
Слова служат ему лишь для определения размера репараций, либо для
риторических украшений. Свое пребывание в Елисейском дворце98 он сравнивает
с заточением Сильвио Пеллико99 в тюрьмах австрийской монархии! "В этих
салонах позолоченной банальности ничто не говорит моему воображению". Но
позолоченная банальность есть официальный стиль Третьей республики. А
воображение Пуанкаре - сублимация этого стиля. Его речи и статьи похожи на
каркас из колючей проволоки, украшенной бумажными цветами и золотыми
блестками.
Перед лицом надвигающейся войны Пуанкаре совершил морской путь между
Петербургом и Францией; он не упускает случая вставить в тревожную хронику
путешествия олеографический пейзаж: "Бледное почти пустынное море,
безразличное к людским конфликтам". Совершенно так же, слово в слово, он
писал на выпускном экзамене в лицее! Когда Пуанкаре говорит о своих
партиотических заботах, он перечисляет попутно все роды цветов, которые
украшали его дачное уединение: между шифрованной телеграммой и беседой по
телефону - добросовестный каталог цветочного магазина! В самые критические
моменты на сцене появляется еще сиамская кошка как символ семейной
интимности. Невозможно без удушья читать этот автобиографический протокол,
без живого образа, без человеческого чувства, но зато с "безразличным"
морем, платанами, вязами, гиацинтами, голубями и неотвязным запахом сиамской
кошки.
Есть две сферы жизни, одна явная и официальная, выдаваемая за всю
жизнь; другая скрытая и самая важная. Это раздвоение проходит через личные
отношения, как и через общественные: через семью, школу, судебный зал,
парламент, дипломатию. Оно заложено в условиях противоречивого развития
человеческого общества и свойственно всем цивилизованным странам и народам.
Но формы раздвоения, ширмы и маски ярко окрашены в национальные цвета. В
англо-саксонских странах важным элементом в систему нравственной
двойственности входит религия. Этого важного ресурса официальная Франция
лишила себя. В то время как британское масонство100 не способно понять
вселенную без бога, как парламент - без короля, или собственность - без
собственника, французские масоны вычеркнули "великого архитектора вселенной"
из своих статутов. Для политических дел и делишек ложи тем выгоднее, чем они
шире: нарушать земные интересы ради небесной проблематики значило бы идти в
разрез с латинской ясностью. Однако же политику, как и Архимеду101, нужна
точка опоры; волю архитектора пришлось заместить посюсторонними ценностями.
Первая из них: Франция.
Нигде так охотно не говорят о "религии партиотизма", как в светской
республике. Все атрибуты, которыми человеческое воображение одаряет отца,
сына и святого духа, свободомыслящий французский буржуа переносит на
собственную нацию. А так как Франция - женственный образ, то она наделяется
заодно и чертами девы Марии. Политик выступает как светский жрец
секуляризованного божества. Литургия патриотизма, разработанная с предельной
законченностью, составляет обязательную часть политического ритуала. Есть
слова и обороты, которые автоматически порождают в парламенте эхо
аплодисментов, как определенные церковные возгласы вызывают
коленопреклонение или слезы верующих.
Однако есть разница. Область подлинной религии собственным существом
отделена от житейской практики; при надлежащем размежевании компетенций
коллизии так же маловероятны, как столкновения автомобиля с аэропланом.
Светская религия патриотизма, наоборот, соприкасается с повседневной
политикой непосредственно. Личные аппетиты и классовые интересы на каждом
шагу враждуют с формулами чистого патриотизма. К счастью, противники
настолько воспитаны и, главное, связаны круговой порукой, что во всех
щекотливых случаях отводят в сторону глаза. Правительственное большинство и
ответственная оппозиция добровольно соблюдают правила политической игры.
Главное из них гласит: как движение тел подчинено законам тяжести, так
действия политиков подчинены любви к отечеству.
Однако и на солнце патриотизма есть пятна. Избыток взаимной
снисходительности имеет то неудобство, что порождает чувство безнаказанности
и стирает грань между похвальным и предосудительным. Так накопляются
политические газы, которые время от времени взрываются и отравляют
атмосферу. Крах Юнион-Женераль102, Панама103, процесс Дрейфуса104, дело
Рошетта, дело газеты "Франк"105, крах Устрика - памятные всем вехи на пути
третьей Республики. Клемансо оказался задет Панамой. Пуанкаре лично
оставался всегда в стороне. Но его политика питалась из тех же источников.
Недаром своим учителем морали он объявляет Марка Аврелия106, стоическая
добродетель которого неплохо уживалась с нравами имперского трона в гниющем
Риме.
"В первые шесть месяцев 1914 года... - жалуется в своих мемуарах
Пуанкаре, - перед моими глазами прооходило неизменное зрелище парламентских
интриг и финансовых скандалов". Зато война одним взмахом смела, разумеется,
корыстные побуждения. "Священное единение" очистило сердца. Это значит:
интриги и плутни отодвинулись вглубь за патриотические кулисы, чтобы принять
там небывалые размеры. Чем дальше отодвинулась развязка на фронте, тем
порочнее, по Селину, становился тыл. Образ Парижа во время войны сделан в
романе рукой беспощадного мастера. Политики почти нет. Но есть большее: тот
жизненный субстрат, из которого она формулируется.
Во всех судебных парламентских и финансовых скандалах Франции бросается
в глаза их органический характер. От трудолюбия и бережливости крестьянина и
ремесленника, от осторожности купца и промышленника, от слепой жадности
рантье, от куртуазности107 парламентария, от патриотизма прессы бесчисленные
нити ведут к узлам, которые носят нарицательное имя панамы. В переплете
связей, услуг, посредничества, замаскированных полувзяток есть тысячи
переходных формул между гражданской доблестью и уголовщиной. Как только
несчастный случай надрежет безукоризненные покровы, вскрыв анатомию политики
- в любом месте и в любое время, - сразу необходимо назначить парламентское
или судебное следствие. Но здесь-то и обнаруживается трудность: с чего
начать и где остановиться?
Только потому, что Устрик несвоевременно обанкротился, обнаружилось,
что у аргонавта108 из мелких кабатчиков служили на побегушках депутаты и
журналисты, бывшие министры и послы, под инициалами и под полными именами;
что бумаги, выгодные для банкира, проходили по министерствам, как молнии, а
вредные задерживались, пока не становились безвредными. Из ресурсов своего
воображения, из салонной связи и печатной бумаги финансовый маг создавал
богатства, ворочал судьбами тысяч людей, подкупал... - какое грубое,
недопустимо точное слово! - вознаграждал, поддерживал, поощрял печать,
чиновников, парламентариев. И всегда почти в неуловимой форме! Чем больше
развертывались работы анкетной комиссии, тем очевиднее становилась
безнадежность расследования. Тем, где собирались открыть преступление,
обнаружили только обычные взаимоотношения между политикой и финансами. Где
искали очаг заразы, нашли нормальную ткань организма.
В качестве адвоката Х. защищал интересы предприятий Устрика; в качестве
журналиста отстаивал таможенную систему, совпадающую с интересами Устрика; в
качестве таможенного представителя специализировался на пересмотре
таможенных ставок. А в качестве министра? Комиссия без конца занималась
вопросом, продолжал ли Х. на посту министра получать адвокатский гонорар или
же в промежутке между двумя министерскими кризисами совесть его оставалась
чиста, как кристалл. Сколько нравственного педантизма вносится в лицемерие!
Рауль Пере, бывший председатель палаты депутатов, кандидат в президенты
республики, оказался кандидатом в уголовные преступники. А между тем, по
глубокому своему убеждению, он действовал "как все", может быть, только
менее осторожно, во всяком случае, менее счастливо... "Спускайте скорее
занавес!" - кричат потрясенные патриоты. Занавес спущен. Снова воцаряется
культ добродетели, и слово "честь" вызывает взрывы аплодисметов на всех
скамьях Бурбонского дворца109.
На фоне "низменного зрелища парламентских интриг и финансовых
скандалов", как выражается Пуанкаре, роман Селина получает двойную
значительность. Недаром благомыслящая пресса, которая негодовала в свое
время против публичной анкеты, сразу же обвинила Селина в клевете на
"нацию". Парламентская комиссия вела, по крайней мере, свое расследование на
куртуазном языке посвященных, от которого не отступали ни обвинители, ни
обвиняемые (между ними не всегда оказывался ясный водораздел). Селин же
свободен от условностей. Он грубо отбрасывает бесплотные краски
патриотической палитры. У него свои краски. Он вырвал их у жизни по праву
художника. Правда, жизнь он берет не в парламентском разрезе, не на
правительственных высотах, а в наиболее ее обыденных проявлениях. Но от
этого не легче. Он обнажает корни. Под внешними покровами благопристойности
он вскрывает грязь и кровь. Убийство из-за мелкой наживы теряет в его
зловещей панораме свою исключительность: оно так же неотделимо от
повседневной жизненной механики, движимой жадностью и корыстью, как дело
Устрика - от более высокой механики современных финансистов. Селин
показывает то, что есть. Поэтому он выглядит революционером.
Но Селин не революционер и не хочет им быть. Он не задается
химерической, в его глазах, целью перестраивать общество. Он хочет только
сорвать престиж со всего того, что пугает и угнетает его. Чтобы облегчить
свое сознание от ужаса перед жизнью, этому врачу для бедных понадобились
новые изобразительные приемы. Он оказался революционером романа. Таков
вообще закон движения искусства: через взаимоотталкивание направлений.
Изнашиваются не только партии у власти, но и художественные школы.
Приемы творчества опустошаются и перестают задевать человеческие чувства:
верный признак того, что школа созрела для кладбища исчерпанных
возможностей, т. е. для Академии110. Живое творчество не может идти вперед,
не отталкиваясь от официальной традиции, от канонизированных идей и чувств,
от образов и оборотов, покрытых лаком привычки. Каждое новое направление
ищет более непосредственной и честной связи между словом и чувством. Борьба
против притворства в искусстве всегда более или менее перерастает в борьбу
против неправды человеческих отношений. Связь здесь дается сама собою:
искусство, теряющее чувство социальной фальши, неизбежно само поражает
манерностью.
Чем богаче и плотнее национальная культурная традиция, тем резче
отталкивание от нее. Сила Селина в том, что он с предельным напряжением
сбрасывает с себя все каноны, переступает через все условности, не только
раздевает модель жизни, но сдирает с нее кожу. Отсюда обвинения в клевете.
Но как раз в безудержном радикализме отрицания национальной традиции Селин
глубоко национален. Как французские антимилитаристы до войны были чаще всего
отчаявшимися патриотами, так Селин - до мозга костей француз, отпрянувший от
официальных масок Третьей республики. Селинизм есть моральный и
художественный антипуанкаризм. В этом его сила, но и его ограниченность.
Когда Пуанкаре сравнивает себя с Сильвио Пеллико, он способен вызвать
содрогание холодным сочетанием самодовольства и безвкусицы. Но настоящий
Пеллико, который был заперт не во дворце, в качестве главы государства, а в
темницах Святой Маргариты и Шпильберга111, в качестве патриота, разве он не
открывает другую, более высокую сторону человеческой природы? Вместо
верующего итальянского католика, который был все же скорее жертвой, чем
борцом, Селин мог бы напомнить высокопоставленному узнику Елисейского дворца
другого узника, который четыре десятилетия провел в тюрьмах Франции, прежде
чем сыновья и внуки его тюремщиков дали одному из парижских бульваров его
имя: Огюст Бланки. Значит, что-то заложено в человеке, что способно поднять
его над самим собою?
Только потому, что за алтарями фальшивого альтруизма служат
многочисленные и хорошо оплачиваемые жрецы, Селин отворачивается от
великодушия и героизма, от больших замыслов и надежд, от всего, что выводит
человека из тюремной ночи замкнутого "я". Кажется, будто беспощадный к себе
моралист отталкивается от собственного отражения в зеркале, разбивает
стекло, ранит руки. Такая борьба изнуряет его, но не открывает просвета.
Безнадежность ведет к покорности. Примирение открывает дверь академии.
Подрыватели литературных основ уже не раз кончали под куполом бессмертия.
В музыке книги есть многозначительный диссонанс. Отвергая не только
настоящее, но и то, что должно прийти ему на смену, художник поддерживает
то, что есть. Постольку Селин, хочет он или не хочет, союзник Пуанкаре. Но,
обнажая ложь, он внушает потребность в более гармоническом будущем. Пусть
сам Селин считает, что из человека вообще ничего хорошего не выйдет; самая
напряженность его пессимизма заключает в себе дозу противоядия.
Селин, как он есть, вышел из французской действительности и
французского романа. Ему не приходится стыдиться своей родословной.
Французский гений нашел в романе непревзойденное выражение. Начиная с
Рабле112, тоже врача, разветвляется на протяжении четырех столетий
великлепная генеалогия мастеров эпической прозы: от жизнерадостного
утробного смеха до безжизненности и отчаяния, от яркого рассвета до глубин
ночи. Второй книги с таким отвращением к лжи и с таким неверием в правду
Селин не напишет. Диссонанс должен разрешиться. Либо художник примирится с
мраком, либо увидит зарю.
Л. Троцкий
Принкипо
10 мая 1933 г.
Письмо английской левой оппозиции
Дорогие товарищи!
Вы приступили к изданию маленького печатного ежемесячника "Красный
флаг"113. Скромный шаг вперед сделан. Надо надеяться, что за ним последуют
другие.
Состояние коммунизма в Британии не находится ни в каком соответствии со
степенью разложения британского капитализма. Одни лишь консервативные
традиции британской политики, в том числе и рабочей, явно недостаточны для
объяснения этого факта. Мы выразим только бесспорную истину, если скажем:
больше всего и, увы, успешнее всего препятствовало успехам коммунизма за
последние годы руководство британской компартии. Правда, оно действовало не
самостоятельно, а лишь слепо следуя указке верхушки Коминтерна. Но это
обстоятельство не снимает ответственности с британской коммунистической
бюрократии и, во всяком случае, не уменьшает причиненных ею бедствий.
Изучение и критическая проверка политики британской компартии за
последние восемь-десять лет представляют в высшей степени важную задачу с
точки зрения воспитания самой левой оппозиции. Надо внимательно просмотреть
и проработать официальные издания партии за этот период и установить, чему
партийное руководство учило в области главных стратегических проблем:
отношение к лейбористам, к трэд-юнионам, к движению меньшинства; к
колониальным революциям; политика единого фронта; отношение к независимой
рабочей партии и пр. Один уже подбор наиболее ярких цитат в хронологическом
порядке обнаружил бы не только вопиющие противоречия "генеральной линии", но
и внутреннюю логику этих противоречий, т. е. метания центристской бюрократии
между оппортунизмом и авантюризмом. Каждый из тактических зигзагов
отталкивал коммунистов, сочувствующих и возможных друзей то вправо, то
влево, то, наконец, в болото индифферентизма. Можно сказать без
преувеличения, что британская компартия, превратившаяся политически в
проходной двор, сохраняла свое влияние лишь на ту часть пролетариата,
которую разложение капитализма и реформизма насильственно толкало в ее
сторону.
Наряду с новым печатным органом, вы располагаете литогрфированным (и
притом прекрасно литографированным) бюллетенем "Коммунист"114. Было бы
чрезвычайно желательно отводить в этом издании как можно большее место
освещению политики британской компартии в указанном выше направлении, как и
дискуссии по поводу спорных вопросов внутри самой левой оппозиции. Упорно
стремясь к расширению нашего воздействия на рабочих, нам необходимо в то же
время заботиться о теоретическом и политическом вооружении наших собственных
рядов. Впереди большая и трудная дорога. Нам нужны для нее первоклассные
кадры.
От всей души желаю вам успеха.
Л. Троцкий
Принкипо
19 мая 1933 г.
Вопрос о судьбе Раковского окутан трагической таинственностью. Можно
считать установленным, что Раковский не находится более в Барнауле, в месте
старой своей ссылки. На основании сведений из двух разных источников,
оппозиционого и "официального", т. е. связанного со сталинцами, можно
считать установленным, что больной Раковский был доставлен из Барнаула в
Москву. Оппозиционный источник сообщал далее, будто Раковский умер в
кремлевской больнице. Согласно "официальному" источнику, Раковский подвергся
операции и выздоровел. Через "Юманите" Сталин в глухой форме опроверг
сообщение о смерти Раковского. О дальнейшей его судьбе правящие сферы не
сообщают, однако, ничего. Известная телеграмма Ройтера из Москвы гласила,
что Раковский "занимается медицинской практикой в Якутской области". Ройтер
этого не мог выдумать: сообщение было ему, очевидно, подсказано в Москве.
Как связать эти факты воедино? Доставка Раковского из Барнаула в кремлевскую
больницу должна, как будто, свидетельствовать о чрезвычайном участии к
Раковскому. Почему же, в таком случае, после операции Раковский не только не
был отправлен на юг, чего давно уже требовали врачи, но и не возвращен в
Барнаул, а выслан в убийственные для него условия Полярного Круга? Никаких
сведений, объясняющих это противоречие, у нас нет. Мы вынуждены выдвинуть
гипотезу, которая нуждается в проверке. Во всяком случае, она нам кажется
сегодня вытекающей из всех обстоятельств.
Болезнь Раковского совпала по времени с новым приливом
антитроцкистского бешенства, с одной стороны, и с теми закулисными
переговорами, которые привели к новой капитуяции Зиновьева и Каменева, с
другой стороны. Из текста заявлений Каменева и Зиновьева ясно видно, до
какой степени Сталину необходимы авторитетные свидетельства против левой
оппозиции. Можно вполне допустить, что сталинцы пытались использовать
болезнь Раковского, чтобы вынудить у него то или другое заявление. С этой
целью Раковский был, очевидно, доставлен в привилегированную больницу
Кремля, т. е. поставлен в условия, о которых ссыльный не может и мечтать.
Операция была произведена и, как сообщают, благополучно. После этого Сталин
должен был - это вполне отвечает нравственному облику Сталина - предъявить
Раковскому политический счет к уплате. Раковский должен был - это вполне
отвечает нравственному облику Раковского - с негодованием отклонить
предъявленный ему счет. Вот почему старый борец не вернулся в Барнаул, а
оказался выброшен за Полярный Круг.
Мы не видим другого объяснения. У сталинцев есть все возможности
опровергнуть нашу гипотезу. Мы будем нетерпеливо ждать опровержения. Или
может быть наша гипотеза слишком... оптимистична, и сталинцы сочтут более
выгодным для себя промолчать?
Л. Троцкий
Принкипо
25 мая 1933 г.
26 мая [1]933 г.
Дорогой Ян!
Итак, антифашистский конгресс перенесен в Париж116. Это большой
подарок. Мы здесь надеемся, что у вас мобилизованы все силы и что ни один
мандат не пропадет даром.
Самым важным теперь я считаю мобилизацию всякого рода сочувствующих и
полусочувствующих организаций. Помимо делегатов конгресса, можно было бы
организовать делегации по специальным вопросам. Боюсь только, что уже
поздно... Так, например, ораганизация Снивлита могла бы послать специальную
делегацию по поводу Раковского, Виктора Сержа117 и других, с одной стороны,
Чен Дусю, с другой. Я опасаюсь, что Интернац[иональный] Секретариат не
отдает себе достаточного отчета в том, насколько для нас важно на такого
рода конгрессе выступать не изолированно, а иметь известное прикрытие, по
крайней мере, в отдельных вопросах. По вопросу о Викторе Серже надо бы
мобилизовать хоть небольшую группу французских писателей. Может быть, по
вопросу о Раковском и Викторе Серже согласились бы выступить в той или
другой форме Монатт, Шамбеллан и К╟? Даже не принимая участия в работах
съезда, они могут направить съезду делегацию или, в крайнем случае, письмо,
которое затем можно публиковать в печати. Я думаю, что по вопросу о
Раковском и Викторе Серже можно было бы обратиться также к Росмеру и его
друзьям с предложением проявить инициативу. Незачем делать это официально.
Шварц118 или кто-нибудь другой мог бы возбудить вопрос в частном порядке. Не
надо ничего упускать из вида в таком остром положении: всякий лишний голос,
всякая связь, всякий документ, напоминающий о Раковском, упрочит наше
положение на конгрессе и может облегчить судьбу Раковского.
Обращаю ваше внимание еще на следующее обстоятельство: какой-то из
наемных негодяев опубликовал в "Рундшау"119, будто Т[роцкий] донес на
Димитрова как на участника взрыва Софийского собора (что-то в этом роде).
Даже противно говорить об этом. Я хотел было сперва написать полемическую
заметку, но отвращение к этой сволочи помешало мне написать ее. Думаю все
же, что надо в той или другой форме воспользоваться конгрессом, чтобы
заклеймить эту систему подлой клеветы, применяемой действительными
доносчиками.
Я несколько раз писал о том, что терроризм и авантюризм не раз являлись
на смену оппортунизму сталинской бюрократии. Мысль сама по себе не нова.
Давно сказано, что анархизм является расплатой за грехи оппортунизма. Только
оппортунистическая пассивная политика в 1923 году в Германии и в Болгарии
привела в 1924 году к революционным авантюрам в Болгарии и Эстонии120. Для
политической оценки совершенно безразлично, кто руководил авантюристическими
действиями. Делать из этого кляузу о доносе и связывать с арестом Димитрова
в Берлине121 могут только отпетые негодяи.
Желая повредить мне, эти субъекты вредят на самом деле Димитрову. И
немецкий, и болгарский прокуроры, разумеется, ухватятся обеими руками за
кляузу сталинцев: смотрите, скажут они, Т[роцкий] признал в печати, что
Димитров имеет отношение ко взрыву Софийского собора. Правда, я нигде и
никогда об этом не говорил и говорить не мог, ибо никакого отношения
Димитров к этому делу не имел. Но прокурорам незачем выуживать такое
свидетельство из моих статей. Им достаточно того, что сообщают на этот счет
сталинцы. Весьма вероятно, что подлая кляуза сталинцев именно и рассчитана
на такой эффект: подсказать прокуратуре и белогвардейской печати ссылку на
Т[роцкого] по делу о взрыва Софийского собора. Разумеется, ни один
белогвардеец, если он захочет воспользлваться всем этим враньем, не скажет:
"Т[роцкий], по словам сталинцев, признал то-то и то-то". Он просто скажет:
"Т[роцкий] признал то-то и то-то", - ибо это выглядит гораздо убедительнее и
выгоднее.
Разумеется, если сталинцы будут себя на конгрессе держать
сколько-нибудь прилично, то нам незачем поднимать на конгрессе столь острый
вопрос. Но вполне возможно, что вся эта штука специально подготовлена к
конгрессу. Необходимо вооружиться заранее. Может быть, подготовить маленький
листок и пр.
Оказывается, что мое письмо о САП122 до сих пор не переведено на
немецкий язык. Может быть, оно было переведено в Париже? В таком случае
пошлите его немедленно Отто123 в Швейцарию (для них вопрос очень важен, в
связи с Шафхаузеном)124.
Ш[юсслер]125 приехал сюда вот уже четвертый день. Ван126 захворал и
проф[ессор] Гассен предложил ему на несколько дней лечь в больницу для
установления диагноза. Со вчерашнего для Ван во французской больнице.
[Л.Д.Троцкий]
Ответы на вопросы г. Сименона127, представителя газеты "Пари-Суар"128
1. Нет, я меньше всего думаю, что раса является решающим фактором
эволюции ближайшей эпохи. Раса есть сырой антропологический материал, -
неоднородный, нечистый, смешанный (микстум композиум)129, - материал, из
которого историческое развитие создало полуфабрикат наций... Классы,
социальные группировки и вырастающие на их основе политические течения будут
решать судьбу новой эпохи. Я не отрицаю, разумеется, значения расовых
качеств и отличий, но в процессе эволюции они совершенно отступают на задний
план перед техникой труда и техникой мысли. Раса есть статический и
пассивный элемент, а история есть динамика. Каким образом сравнительно
неподвижный элемент может определять собою движение и развитие? Все расовые
отличия склоняются перед мотором внутреннего сгорания, не говоря уже о
митральезе130.
Когда Гитлер собирался устанавливать государственный строй, адекватный
истинной северогерманской расе, он не нашел ничего лучшего, как совершить
плагиат у южнолатинской расы. В свою очередь Муссолини в борьбе за власть
использовал - хотя и с другого конца - социальное учение немца, или
немецкого еврея, Маркса, которого он за два-три года до того называл "нашим
общим бессмертным учителем". Если наци предлагают ныне, в XX веке, от
истории, от социальной динамики, от культуры вернуться к "расе", то почему
не отойти еще глубже назад: ведь антропология есть только часть зоологии.
Кто знает: может быть, в царстве антропопитеков131 расисты нашли бы наиболее
высокие и бесспорные внушения для своего творчества?
2. Я не думаю, что группировки государств будут идти по признаку
диктатуры и демократии. Если изъять тонкий слой профессиональных политиков,
нации, народы, классы не живут политикой. Государственные формы - только
средство определенных, преимущественно экономических задач. Разумеется,
известная однородность государственных режимов предрасполагает к сближению и
облегчает его. Но решают в последней инстанции материальные соображения:
экономические интересы и военные расчеты.
3. Считаю ли я полосу фашистских (Италия, Германия) и
квазибонапартистских (Польша, Югославия, Австрия...) диктатур эпизодической
и скоро проходящей? Увы, я не могу примкнуть к такому оптимистическому
прогнозу. Фашизм порожден не "психозом" или "историей" (как утешают салонные
теоретики, вроде графа Сфорца), а глубочайшим экономическим и социальным
кризисом, который беспощаднее всего разъедает тело Европы. Нынешний
конъюнктурный кризис только обострил органические болезненные процессы.
Конъюнктурный кризис уступит неизбежно место конъюнктурному оживлению, -
ждать этого осталось, во всяком случае, меньше, чем ждали. Но общее
положение Европы не станет многим лучше. После каждого кризиса мелкие и
слабые предприятия слабеют еще более или вовсе падают; сильные становятся
еще сильнее. Раздробленная Европа представляет комбинацию мелких
предприятий, враждующих между собою, по сравнению с экономическим гигантом
С[оединенных] Штатов. Положение Америки сейчас очень тяжкое: даже доллар
стал на одно колено. Тем не менее в результате нынешнего кризиса соотношение
мировых сил изменилось в пользу Америки и в ущерб Европе.
То обстоятельство, что старый континент в целом теряет свое былое
привилегированное положение, ведет к чрезвычайному обострению антагонизмов
между европейскими государствами, а внутри государств - между классами.
Разумеется, в разных странах эти процессы имеют разную силу напряжения. Но я
говорю об общей исторической тенденции. Рост социальных и национальных
противоречий и объясняет, на мой взгляд, происхождение и сравнительную
устойчивость диктатур.
В пояснение свой мысли позволю себе сослаться на то, что мне довелось
говорить несколько лет тому назад по вопросу о том, почему и надолго ли
демократии уступают место диктатуре. Разрешите привести дословно цитату из
статьи, написанной 25 февраля 1929 г.132:
"Указывают иногда, что мы имеем тут дело с отсталыми и незрелыми
государствами. Вряд ли это объяснение применимо к Италии. Но и в тех
случаях, где оно верно, оно ничего не объясняет. В XIX веке считалось
законом, что отсталые страны поднимаются по лестнице демократии. Почему же
XX век толкает их на путь диктатуры? ...Демократические учреждения показали,
что не выдерживают напора современных противоречий, то международных, то
внутренних, чаще - тех и других вместе. Хорошо ли это или дурно, но это
факт. По аналогии с электротехникой демократия может быть определена как
система выключателей и предохранителей против слишком сильных токов
национальной или социальной борьбы. Ни одна эпоха человеческой истории не
была и в отдаленной степени так насыщена антагонизмами, как наша. Перегрузка
тока все чаще обнаруживается в разных пунктах европейской сети. Под слишком
высоким напряжением классовых и международных противоречий выключатели
демократии плавятся или взрываются. Такова суть короткого замыкания
диктатуры. Первыми поддаются, конечно, наиболее слабые выключатели".
Когда эти строки писались, во главе Германии стояло еще
социал-демократическое правительство. Ясно, что дальшейший ход событий в
Германии, которую никто не назовет отсталой страной, никак не мог поколебать
моей оценки.
Правда, за это же время революционное движение снесло в Испании не
только диктатуру Примо де Ривера133, но и монархию. Такого рода встречные
потоки неизбежны в историческом процессе. Но на Пиренейском полуострове
внутреннее равновесие еще далеко не достигнуто. Новому испанскому режиму еще
только предстоит доказать свою устойчивость.
4. Фашизм, особенно германский национал-социализм, несет Европе
несомненную опасность военных потрясений. Может быть, я, со стороны,
ошибаюсь, но мне кажется, что эта опасность недооценивается в полном своем
объеме. Если брать перспективу не месяцев, а лет - вряд ли десятилетий, - то
я считаю военный взрыв со стороны фашистской Германии совершенно неизбежным.
Именно этот вопрос может стать решающим для судьбы Европы. Я надеюсь,
впрочем, на эту тему высказаться в ближайшее время в печати.
* * *
Вы находите, что я мрачно оцениваю положение? Я стараюсь лишь делать
выводы из фактов, руководствуясь не логикой симпатий и антипатий, а логикой
объективного процесса. Что наша эпоха не является временем мирного и
спокойного процветания и политического комфорта, этого, надеюсь, не нужно
доказывать. Но пессимистической моя оценка может показаться лишь в том
случае, если мерить ход истории слишком коротким мерилом. Все большие эпохи
выглядели вблизи очень мрачно. Механика прогресса, надо признать, весьма
несовершенна. Но нет никакого основания думать, что Гитлеру или комбинации
Гитлеров удастся навсегда или хотя бы на десятки лет дать этой механике
задний ход. Они обломают много зубьев, перегнут много рычагов, могут на ряд
лет отбросить Европу назад. Но я не сомневаюсь, что человечество найдет в
конце концов свою дорогу. Порукой за это - все прошлое.
Л. Троцкий
Принкипо
6 июня 1933 г.
P. S. (Не для печати) - я позволю себе напомнить, что мои ответы на
вопросы должны быть напечатаны дословно и полностью без всяких изменений,
либо же не напечатаны вовсе. Разумеется, редакция вправе дать от себя любой
комментарий.
Л. Т[роцкий]
M.R.Molinier
8 июня [1]933 г.
Дорогой товарищ!
Я не собираюсь вмешиваться во внутренние дела группы Милля. У меня нет
ни времени, ни возможности заниматься организационными и личными конфликтами
в каждый момент их зарождения и развития. Я тем менее склонен вмешиваться в
последние конфликты, что к этому делу имеет отношение Ш.134 Охотно верю, что
он был осторожен и прочее, но это не меняет дела: история имеет свою
преемственность, начиная с Берлина. В ней под разным углом участвует ряд
лиц, и я не вижу для себя никакого основания ввязываться в это дело, если не
буду к этому вынужден объективными обстоятельствами.
Самое печальное, конечно, это увядание "Веритэ", которая вышла на двух
страницах. Терять средства и силы на пленумы и пр., нарушая интересы
"Веритэ", есть преступление. Но я и здесь крайне затрудняюсь высказаться и
давать советы, так как с русским "Бюллетенем" происходит совершенно то же
самое. Много времени тратится на игру в политику, а большое политическое
дело остается без внимания. Между двумя номерами все связи теряются, все
счета приходят в расстройство и каждый раз приходится начинать сначала. Так
издание жить не может.
Я считаю также абсолютно невозможным злоупотреблять Бэмом. Если
"Бюллетень" после четырех лет существования не может найти собственный
источник, то он должен прекратить свое существование.
Жалобы на безразличие других групп и лиц мне кажутся совершенно
неправильными. Издание, выходящее случайно и по вдохновению, не может
рассчитывать на правильную поддержку. Только издание, выходящее правильно, в
начале и конце каждого месяца, при правильной переписке и отчетности, может
побуждать и других к тому или другому содействию.
У нас развился уже худший из бюрократизмов: бюрократизм вокруг пустого
места. Сходятся и рассуждают по несколько часов насчет недостатков Х. или
грехов У., и не заменить ли Х. другим лицом, и как это устроить, и куда кого
послать... и все это вокруг пустого места. Если бы каждый занимался своими
национальными делами как следует, то и интернациональный организм был бы
гораздо здоровее.
Досье Фишера не послано по небрежности, что очень досадно. Но
практического значения это не должно было бы иметь, так как в
добросовестности их счетов я не сомневаюсь. Во всяком случае, я попрошу
досье немедленно разыскать и сегодня же важнейшие документы послать в
оригинале или в копии.
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо М.И.Певзнер Л.Л.Седову]135
10/VI/1933 [г.]
При сем посылаю следующие статьи и письма: "Что такое историческая
объективность", "После 1 мая в Австрии", "Письмо Х.Г.Раковского" с маленьким
предисловием, "4 августа", "Письмо англ[ийской] левой оппозиции", "Ответы на
вопросы г. Сименона", "Левая оппозиция и САП", "Гитлер и разоружение",
"Немецкия катастрофа". (Последние две статьи были написаны для бурж[уазной]
прессы, но, вероятно, ко времени выхода "Бюл[летеня]" будут уже в печати).
Посылаю вам все эти материалы заранее: через несколько дней я ухожу и чтобы
не было на первых порах затруднений, посылаю вам все те материалы, которые
должны будут войти в "Бюллет[ень]" No 35, а также общий список материалов (и
тех, которые вам были посланы заранее, и тех, которые посылаются сейчас),
чтобы в случае нехватки или неясностей у вас было время запросить.
Л.Д.[Троцкий] вам даст, конечно, своевременно точные указания насчет
содержания номера и насчет печатания двух статей бурж[уазной] прессы.
Советую вам, на всякий случай, в письме к Л.Д.[Троцкиму] перечислить все
материалы, которые у вас есть, и справиться, что именно может и что не
должно войти в "Бюл[летень]". Я здесь оставляю список все посланного вам.
Надо приобречти книгу Романа Гуля136: "Ворошилов, Буденный137, Блюхер,
Котовский138". Изд. "Парабола", Берлин, 1933 г.
М.П[евзнер]
18 июня 1933 г.
Дорогой Александр Давыдович!
С запозданием отвечаю на ваше письмо от 6 мая.
По соглашению с нью-йоркскими друзьями я обратился официально к
здешнему американскому консульству с просьбой о визе в С[оединенные] Штаты
на два-три месяца с научными целями. Прилагаю копию своего обращения139. Она
не предназначена для печати, но она поможет вам ориентироваться в общем
направлении дела. Истмен пишет, что он пустит мое письмо в газету лишь в том
случае, если окажется, что без содействия "общественного мнения"
администрация визы мне все равно не даст.
Соображения насчет того, что момент сейчас "неблагоприятный", кажутся
мне неправильными. Нет никакого основания надеяться на то, что у властей не
будет в дальнейшем хлопот. Между тем новая администрация окончательно
утратит "свежесть", т. е. свое единственное преимущество перед старой
администрацией.
Насчет русского "Бюллетеня" я написал своевременно в Париж. Надеюсь,
что вы уже получили последние номера. "Бюллетень" сейчас выходит реже из-за
денежных затруднений. На всякий случай посылаю вам одновременно с этим
письмом последний номер "Бюллетеня".
Признаюсь, я не читал книги Вильямса140 о русской революции и не имел
ее под руками во время своей работы. Весьма возможно, что я неполно осветил
эпизод с телефонной станцией; несмотря на то, что я использовал все
доступные русские материалы, эпизод этот остался для меня самого несколько
туманным. Я был бы очень рад уточнить его в новом издании.
Ваши замечания насчет рецензии Вернадского141 заинтересовали меня, и я
достал оттиск из "Каррент Хистори". Должен сказать, что фактическая сторона
рецензии вызвала у меня возмущение: с какой неряшливостью иные цеховые
ученые пишут о событиях, фактах и датах революции! На нескольких страничках
у Вернадского несчетное число ошибок!
[Л.Д.Троцкий]
1. Бюрократический оптимизм
После пожара трудно устраиваться заново. Еще труднее после большего
политического поражения по-новому определять свой путь. Партии неохотно
признают себя битыми, особенно если в поражении есть добрая доля их
собственной вины. Чем больше размеры поражения, тем труднее политической
мысли передвинуться на новые позиции, выработать новую перспективу и
подчинить ей направление и темп дальнейшей работы.
История военного дела, как и история революционной борьбы, знают
большое число дополнительных поражений, явившихся результатом того, что
руководство, не оценив размеров основного поражения, пыталось прикрыть его
несвоевременными наступлениями. В войне такого рода преступные попытки ведут
к массовому истреблению живой силы, уже морально подорванной предшествующими
неудачами. В революционной борьбе жертвой авантюр гибнут наиболее боевые
элементы, уже оторванные предшествующими поражениями от массы.
Решимость доводить наступление до конца и способность вовремя признать
поражение и ударить отбой составляют две нераздельные стороны зрелой
стратегии. Такое сочетание встречается нечасто. Не бывало в сущности в
истории большого революционного поражения, после которого, по крайней мере,
часть вождей не пыталась бы звать вперед, наперекор изменившейся обстановке.
После революции 1848 года Маркс и Энгельс сурово отмежевались от тех
эмигрантов, которые хотели попросту перешагнуть через поражение, как через
случайный эпизод. После победы царизма над революцией 1905 года Ленин
оказался вынужден порвать с частью своих единомышленников, пытавшихся
по-прежнему держать курс на вооруженное восстание. В способности быстро
перевооружаться при каждом повороте событий состоит вообще важнейшее
качество марксистской школы революционного реализма.
Образцы стратегической слепоты, выдающей себя за мужество, дает нам
школа эпигонов большевизма. Если выбор примеров затруднителен, то только по
причине их обилия. После того как осенью 1923 года немецкая коммунистическая
партия очистила противникам поле боя и внесла этим глубокое замешательство в
ряды пролетариата, руководство Коминтерна объявило в Германии курс на
вооруженное восстание. В течение последовавших двух лет политика мелких
авантюр истрепала нервы пролетарского авангарда больше, чем крупное
поражение. Когда Чан Кайши, в котором руководство Коминтерна упорно видело
своего верного союзника, разгромил в апреле 1927 года рабочих Шанхая142, в
второй "союзник", Ван Цзинвей, утопил в крови движение крестьян, президиум
Коминтерна счел своевременным объявить, что китайская революция "поднялась
на более высокую ступень". Вытекавший отсюда курс на восстание привел к
героической авантюре в Кантоне в декабре 1927 года и к ряду менее крупных,
но достаточно зловещих попыток, трагически завершивших собою китайскую
революцию.
Нынешняя катастрофа в Германии является, несомненно, величайшим в
истории поражением рабочего класса. Тем неотложнее сейчас крутой поворот
стратегии; но тем упорнее, с другой стороны, сопротивление партийной
бюрократии. Она называет "пораженцами" не тех, которые вызвали поражение, -
ей пришлось бы назвать себя, - а тех, которые из факта поражения делают
необходимые политические выводы. Борьба, которая разворачивается сейчас
вокруг вопроса о перспективах политического развития Германии, имеет
исключительное значение для судеб Европы и всего мира.
Социал-демократию мы в данной связи оставим в стороне: отвратительное
гниение этой партии не оставляет ей никакой возможности даже для маневров
бюрократического престижа. Вожди и не пытаются притворяться, будто у них
есть идеи или планы. После того как они окончательно потеряли головы
политически, их забота направлена на то, чтобы спасти свои головы физически.
Свое бесславное поражение эти люди подготовили всей своей политикой с начала
империалистской войны. Попытка старого правления, эмигрировавшего за
границу, спасти партию осуждена заранее: ни один революционер не пойдет на
суровую борьбу в подполье под руководством заведомых банкротов. Раз
пробудившись, политическая мысль в рядах социал-демократии проложит себе
новый путь. Но это пока еще дело завтрашнего дня. Политический интерес
представляет сейчас лишь ориентация коммунистической партии. Как массовая
организация она разбита наголову. Но сохранился центральный аппарат, который
издает нелегальную и эмигрантскую литературу, созывает антифашистские
конгрессы и вырабатывает планы борьбы против диктатуры наци. Все пороки
разбитых штабов находят ныне в этом аппарате свое непревзойденное выражение.
"Фашисты - калифы на час, - пишет официальный орган Коминтерна, - их
победа - не прочная победа, за которой скоро последует пролетарская
революция... Борьба за диктатуру пролетариата стоит в Германии в порядке
дня". Непрерывно откатываясь, сдавая все позииции, теряя собственных
сторонников, аппарат продолжает твердить, что антифашистская волна растет,
что настроение поднимается, что нужно готовиться к восстанию если не завтра,
то через несколько месяцев. Оптимистическая фразеология стала для разбитого
командования средством политического самосохранения. Опасность фальшивого
оптимизма тем больше, чем глубже внутренняя жизнь немецкого пролетариата
погрузилась во тьму: нет ни профсоюзов, ни паламентских выборов, ни членских
взносов, ни тиража газет - никакие вообще цифры не контролируют последствий
ошибочной политики и не смущают покоя вождей.
2. Созревание революции или углубление контрреволюции?
Главный довод в пользу утешительного прогноза состоит в том, что Гитлер
"не выполнит обещаний". Как будто Муссолини нужно было выполнить свою
фантастическую программу, чтобы продержаться свыше десяти лет у власти!
Революция - не автоматическое наказание для обманщиков, а сложное социальное
явление, которое возникает лишь при наличии ряда исторических условий.
Напомним о них еще раз. Растерянность и расколотость господствующих классов;
возмущение мелкой буржуазии, утрата ею веры в существующий порядок;
возрастающая боевая активность рабочего класса, наконец, правильная политика
революционной партии, - таковы непосредственные политические предпосылки
революции. Налицо ли они?
Имущие классы Германии находились в течение последних лет в состоянии
жесточайшей междоусобицы. Сейчас все они - пусть скрепя сердце, -
подчиняются фашизму. Антагонизм между аграриями и промышленниками, как и
между отдельными группами промышленников, не исчез; но есть инстанция,
которая повелительно регулирует все антагонизмы.
Мелкая буржуазия Германии кипела в течение последнего периода котлом.
Даже в ее националистическом бесновании был элемент социальной опасности.
Сейчас она объединена вокруг правительства, поднявшегося на ее спине, и
дисциплинирована чисто военной организацией, вышедшей из ее среды.
Промежуточные классы стали главной опорой порядка. Вывод неоспорим:
поскольку дело идет о крупной и мелкой буржуазии, предпосылки революционной
развязки отошли в прошлое или, что то же, в неопределенное будущее.
В отношении рабочего класса дело обстоит не менее ясно. Если несколько
месяцев тому назад он оказался по вине своего руководства неспособен к
обороне своих могущественных легальных позиций от наступления
контрреволюции, то теперь, на другой день после разгрома, он неизмеримо
менее подготовлен к наступлению на могущественные легальные позиции
национал-социализма. Материальные и моральные факторы резко и глубоко
изменили соотношение сил к невыгоде пролетариата. Или это еще нужно
доказывать? Не более благоприятно обстоит дело и в области руководства:
коммунистическая партия не существует, ее аппарат, лишенный свежего воздуха
критики, задыхается в глубокой внутренней борьбе. В каком же смысле можно
говорить, что "борьба за диктатуру пролетариата стоит в Германии в порядке
дня"? Что здесь понимается под "днем"?
Нетрудно предвидеть искренние и лицемерные обличения нашего пессимизма,
неверия в творческие силы революции и пр. Дешевые упреки! Не хуже других мы
знаем, что фашизм защищает исторически проигранное дело. Методы его могут
дать грандиозный, но неустойчивый результат. Смирить при помощи насилия
можно лишь пережившие себя классы. Пролетариат же является главной
производительной силой общества. Его можно на время разгромить, но
закабалить его навсегда невозможно. Гитлер обещает "перевоспитать" рабочих.
Но он вынужден применять педагогические приемы, которые не годятся даже для
дрессировки собак. О непримиримую враждебность рабочих фашизм неминуемо
разобьет себе голову. Но как и когда? Общее историческое предвиденье не
снимает жгучих вопросов политики: что нужно делать - и особенно чего не
нужно делать - сейчас, чтоб подготовить и ускорить крушение
национал-социализма?
Расчет на немедленное революционизирующее действие фашистских репрессий
и материальных лишений представляет собой образец вульгарного материализма.
Конечно, "бытие определяет сознание". Но это вовсе не означает механической
и непосредственной зависимости сознания от внешних обстоятельств. Бытие
переломляется в сознании по законам сознания. Одни и те же объективные факты
могут оказывать различное, иногда противоположное, политическое действие в
зависимости от общей обстановки и предшествующих событий. Так, в ходе
развития человечества репрессии неоднократно вызывали революционное
возмущение. Но после торжества контрреволюции репрессии не раз погашали
последние вспышки протеста. Экономический кризис способен ускорить
революционный взрыв, и это бывало в истории не раз; но, обрушившись на
пролетариат после тяжкого политического поражения, кризис может лишь усилить
явления распада. Скажем конкретнее: от дальнейшего углубления промышленного
кризиса мы отнюдь не ждем для Германии непосредственных революционных
последствий. Правда, длительное промышленное оживление не раз в истории
давало перевес оппортунистическим течениям в пролетариате. Но после долгого
периода кризиса и реакции повышающаяся конъюнктура может, наоборот, поднять
активность рабочих и толкнуть их на путь борьбы. Мы считаем этот вариант во
многих отношениях более вероятным.
Однако центр тяжести сейчас не в конъюнктруном прогнозе. Тяжеловесные
психологические повороты многомиллионых масс требуют длительных сроков: из
этого надо исходить. Перелом конъюнктуры, столкновения в среде имущих
классов, международные осложнения могут оказать и окажут свое действие на
рабочих. Но внешние события не могут отменить попросту внутренние
закономерности массового сознания, не могут позволить пролетариату одним
скачком перенестись через последствия поражения и открыть с размаху свежую
страницу в книге революционной борьбы. Если бы даже, благодаря исключительно
благоприятному сочетанию внешних и внутренних обстоятельств, начало поворота
обнаружилось в исключительно короткий срок, скажем, через год-полтора,
оставался бы еще полностью вопрос о нашей политике в течение ближайших
двенадцати или двадцати четырех месяцев, когда контрреволюция будет еще
делать дальнейшие завоевания. Нельзя развернуть реалистическую тактику без
правильной перспективы. Нельзя иметь правильную перспективу, не поняв, что в
Германии происходит сейчас не назревание пролетарской революции, а
углубление фашистской контрреволюции. Поистине, это не одно и то же!
3. Критика ошибок как орудие возрождения
Бюрократия, в том числе и революционная, слишком легко забывает, что
пролетариат - не только объект, но и субъект политики. Ударами по голове
наци хотят превратить рабочих в гомункулов143 расизма. Руководство
Коминтерна рассчитывает, наоборот, что удары Гитлера сделают рабочих
послушными коммунистами. Рабочие - не глина в руках горшочника. Они не
начинают каждый раз историю сначала. Ненавидя и презирая наци, они меньше
всего склонны, однако, вернуться к той политике, которая подвела их под
петлю Гитлера. Рабочие чувствуют себя обманутыми и преданными собственным
руководством. Они не знают, что нужно делать, но знают, чего не нужно
повторять. Они невыразимо истерзаны и хотят вырваться из дьявольского круга
путаницы, угроз, лжи и бахвальства, отойти в сторону, уклониться, выждать,
отдохнуть от необходимости решать непосильные вопросы. Им нужно время, чтобы
зажили раны разочарований. Обобщенное название этого состояния: политический
индифферентизм. Массы впадают в озлобленную пассивность. Часть, притом
немалочисленная, ищет укрытия в фашистских организациях. Недопустимо,
конечно, ставить на одну доску рекламный переход на сторону фашизма
отдельных политиков и безымянное вступление рабочих в принудительные
организации дикатуры: в первом случае дело идет о карьеризма; во втором - о
защитной окраске, о подчинении "хозяину". Но все же факт массового перехода
рабочих под знамя со свастикой является непререкаемым свидетельством чувства
безвыходности, охватившего пролетариат. Реакция проникла в кости
революционного класса. Это не на один день.
В этой общей обстановке крикливая партийная бюрократия, которая ничего
не забыла и ничему не научилась, представляет явный политический анахронизм.
От официальной непогрешимости рабочих тошнит. Вокруг аппарата растет
пустота. Рабочий не хочет, чтобы его в дополнение к кнуту Гитлера
подстегивали кнутом фальшивого оптимизма. Он хочет правды. Вопиющее
несоответствие официальной перспективы и действительного хода вещей вносит
лишь дополнительный элемент деморализации в ряды передовых рабочих.
То, что называют радикализацией масс, есть сложный молекулярный процесс
коллективного сознания. Чтобы снова выбраться на дорогу, рабочим нужно
прежде всего понять, что произошло. Радикализация немыслима, если масса не
ассимилировала собственное поражение, если, по крайней мере, ее авангард не
переоценил критически прошлое и не поднялся над поражением на новую ступень.
Сейчас этот процесс еще на начинался. Сама аппаратная пресса вынуждена,
меж двух оптимистических возгласов признавать, что не только в деревне наци
продолжают укреплять свои позиции, изгоняя коммунистов и накаляя до бела
ненависть крестьян к рабочим, но что и в промышленности идет, притом без
всякого сопротивления, вытеснение последних еще остававшихся там
рабочих-коммунистов. Во всем этом нет ничего неожиданного. Кто разбит, тот
несет последствия.
Перед лицом этих фактов бюрократия в поисках опоры для оптимистической
перспективы перебрасывается от свойственного ей субъективизма к законченному
фатализму. Пусть настроение масс даже падает - национал-социализм все равно
будет вскоре взорван на воздух собственными протворечиями. Вчера еще
считалось, что все партии Германии, от наци до социал-демократии
включительно, представляют лишь разновидности фашизма, выполняющие общую
программу. Теперь все надежды направлены на противоречия в правящем лагере.
Конфликт между Гитлером и Гугенбергом занял такое место, на какое тщетно
претендовал в свое время антагонизм между Гитлером и Вельсом. Столкновение
боевых отрядов наци (S. A.)144 и их заводских комитетов с правительством
Гитлера считается не только неизбежным, но и близким: расчет ведется на
недели и месяцы. Реформист и фашист - близнецы; зато разочарованный фашист и
фашист, добравшийся до власти, - антиподы.
Новые ошибки политического расчета не менее грубы, чем старые.
"Оппозиция" старых партий капитала национал-социализму есть не более, как
инстинктивное сопротивление больного, которому военный фельдшер рвет гнилой
зуб. Только что полученные телеграммы говорят о занятии полицией всех
помещений немецко-национальной партии145. События идут по маршруту. Конфликт
Гугенберга с Гитлером окажется лишь эпизодом в ходе сосредоточения всей
власти в руках Гитлера. Чтобы выполнить свое назначение, фашизм должен
слиться с государственным аппаратом.
Весьма вероятно, что многие из фашистских боевиков уже и сейчас
недовольны: им не позволили даже пограбить, как следует. Но какие бы острые
формы ни принимало такое недовольство, оно не может стать серьезным
политическим фактором. Правительственный аппарат будет бить непокорных
преторианцев146 по частям, реформировать ненадежные отряды, подкупать
верхушку. Отрезвление широких масс мелкой буржуазии, вообще говоря,
совершенно неизбежно. Но оно будет происходить разновременно и в разных
формах. Вспышки недовольства могут в отдельных случаях предшествовать
возвращению обманутых фашизмом низших слоев в состояние маразма. Ждать
отсюда самостоятельной революционной инициативы во всяком случае не
приходится.
Национал-социалистические завкомы неизмеримо меньше зависят от рабочих,
чем зависели в свое время реформистские завкомы. Правда, в атмосфере
начинающегося оживления даже фашистские завкомы могли бы стать пунктами
наступления рабочих: 9 (22) января 1905 года созданная царской охранкой
рабочая организация стала на день рычагом революции147. Но сейчас, когда
немецкие рабочие проходят через мучительные разочарования и унижения,
бессмысленно было бы ждать, что они ввяжутся в серьезную борьбу под
руководством фашистских чиновников. Завкомы будут подбираться сверху и
дрессироваться в качестве агентуры по обману и усмирению рабочих.
Не надо самообольщений! Поражение, прикрытое иллюзиями, означает
гибель. Спасение - в ясности. Лишь немилосердная критика собственных пороков
и ошибок может подготовить великий реванш.
4. Правильная перспектива и реалистическая политика
Можно считать установленным на опыте, что немецкий фашизм работает
ускоренными темпами по сравнению с итальянским: не только благодаря тому что
Гитлер опирается на готовый опыт Муссолини, но прежде всего по причине более
высокой социальной структуры Германии и большей остроты ее противоречий.
Отсюда допустимо вывести заключение, что национал-социализм у власти будет
скорее изнашиваться, чем его итальянский предтеча. Но перерождаясь и
разлагаясь, национал-социализм сам собой не может свалиться. Его надо
опрокинуть. Изменение политического режима нынешней Германии неосуществимо
без восстания. Правда, к восстанию сейчас нет прямого и непосредственного
подхода; но какими бы извилистыми путями ни пошло развитие, оно неизбежно
приведет к восстанию.
На самостоятельную революционную политику мелкая буржуазия, как
известно, не способна. Но политика и настроения мелкой буржуазии не
безразличны для судьбы созданного при ее содействии режима. Разочарование и
недовольство промежуточных классов превратят национал-социализм, как
превратили уже фашизм, из народного движения в полицейский аппарат. Как бы
ни был он силен сам по себе, он не может заменить живого потока
контрреволюции, проникающего во все поры общества. Бюрократическое
перерождение фашизма означает поэтому начало его конца.
На этой ступени должно, однако, обнаруживаться новое затруднение: под
действием поражений у пролетариата гипертрофируются задерживательные центры.
Рабочие становятся осторожны, недоверчивы, выжидательны. Пусть вулканическое
извержение реакции прекратилось. Но застывшая лава фашистского государства
слишком грозно напоминает о пережитом. Таково политическое положение
нынешней Италии. Заимствуя терминологию экономической конъюнктуры, можно
сказать, что разочарование и недовольство мелкобуржуазной реакции
подготовляют момент, когда острый кризис рабочего движения переходит в
депрессию, которая должна будет затем на известном этапе уступить место
оживлению. Пытаться предугадать сейчас, как, когда и под какими лозунгами
оживление начнется, было бы пустым занятием: даже стадии экономического
цикла имеют каждый раз "неожиданный" характер, тем более этапы политического
развития.
Для организма, перенесшего тяжелую болезнь, особенно важен правильный
уход. У рабочих, по которым прокатился каток фашизма, авантюристская тактика
должна неизбежно вызвать рецидив апатии. Так преждевременный биржевой
ажиотаж нередко влечет за собой рецидив кризиса. Пример Италии показывает,
что состояние политической депрессии, особенно при ложном революционном
руководстве, может затянуться на годы. Правильная политика требует не
навязывать пролетариату искусственный маршрут, а выводить перспективу и
лозунги борьбы из живой диалектики движения. Благоприятные внешние толчки
могут чрезвычайно сократить отдельные стадии процесса: вовсе не обязательно,
чтобы депрессия длилась годы, как в Италии! Однако перескочить через
органические этапы массового подъема нельзя. Ускорить, не пытаясь
перескочить, - здесь все искусство реалистического руководства! Раз
вырвавшись из-под свинцовой плиты фашизма, рабочее движение может уже в
сравнительно короткий срок принять широкий размах. Только после этого и
только под руководством пролетариата недовольство мелкой буржуазии сможет
получить прогрессивный политический характер и восстановить благоприятную
обстановку для революционной борьбы.
Господствующим классам придется столкнуться с оборотной стороной этого
процесса: потеряв опору в мелкой буржуазии, фашистское государство окажется
крайне ненадежным аппаратом угнетения. Политикам капитала придется
ориентироваться заново. Противоречия среди имущих классов станут прорываться
наружу. П:ред фронтом переходящих в наступление масс у Гитлера окажется
ненадежный тыл. Так сложится непосредственно революционная ситуация,
возвещая последний час национал-социализма.
* * *
Прежде, однако, чем пролетариат снова сможет ставить перед собою
большие задачи, он должен подвести баланс прошлому. Самая его общая формула:
старые партии погибли. Небольшое меньшинство рабочих уже сейчас говорит:
нужно готовить новую партию. Отвратительная дряблость социал-демократии и
преступная безответственность официального лжебольшевизма будут выжжены в
огне борьбы. Господа наци толковали о расе воинов. Пробьет час, когда фашизм
столкнется с несокрушимой расой революционных борцов.
Л. Троцкий
Принкипо
22 июня 1933 г.
Ответы на вопросы Алис Юз, корреспондентки "Нью-Йорк Верлд
Телеграмм"148
1. Гитлер одержал над немецким пролетариатом большую победу. Обе
руководящие партии, социал-демократическая и коммунистическая, потерпели
крушение. Но пролетариат Германии по-прежнему остается главным фактором
хозяйства и прогресса. Ни завоевать рабочих, ни истребить их Гитлер не
сможет. Фашизм не устраняет социальных противоречий. Беря их под пресс, он
накопляет их и тем подготовляет взрыв. Если на словах национал-социализм
ставит себе задачей растворить все классы, партии и группы в нации, то
практически он воспитывает народные массы в духе беспощадной гражданской
войны. Фашистская реакция может затянуться на несколько лет, но реванш
рабочего класса неизбежен.
2. Сегодня Гитлер воевать не может: Германия разоружена, а наци
вооружены только для внутренней войны. Гитлер может вооружить Германию
только при помощи Италии и Англии. Свое право на их помощь он надеется
завоевать, выступая в качестве охранителя Европы от большевизма. В этом
смысле вся политика Гитлера ориентирована против Советского Союза. Можно ли
считать опасность войны непосредственной? Это зависит от того, в какой мере
и в какой срок Гитлеру удастся заручиться помощью Лондона.
3. В июле 1914 года ключ к позиции был в руках Англии. Если бы ее
правительство категорически заявило о своем нейтралитете или, наоборот,
предупредило о своем вмешательстве на стороне Франции и России, война была
бы если не избегнута, то отсрочена. Но правительство Великобритании
предпочитало в критические дни не говорить ни да, ни нет и этим подтолкнуло
обе стороны к войне.
Ключ к европейской ситуации и сейчас находится в значительной мере в
руках лондонского кабинета. Отказ принять слишком "жесткое" определение
нападающей стороны выражает и на этот раз стремление не говорить ни да, ни
нет и сохранять, таким образом, в своих руках ключ к будущей войне.
4. Из этих общих условий вытекает, мне кажется, с полной ясностью
значение политики Соединных Штатов для ближайшего будущего Европы. Чем более
открытую и категорическую позицию займет Вашингтон, тем сильнее сократится
поле для двусмысленных и гибельных по своим последствиям маневров Лондона.
Немедленное восстановление нормальных связей между Соединенными Штатами и
Советским Союзом будет, помимо всего прочего, означать тяжелую гирю на
мирной чаше весов.
5. Вопросы советского хозяйства слишком сложны, чтобы на них можно было
ответить в рамках интервью. Критика хозяйственной политики фракции Сталина
дана в ряде работ левой оппозиции, в частности, в замечательных статьях
моего друга Х.Г.Раковского, бывшего председателем Совета Народных Комиссаров
Украины, затем советским послом в Лондоне и Париже. Несмотря на то, что
статьи Раковского, написанные им в ссылке, где он находится сейчас,
распространялись в отдельных рукописных экземплярах, они не раз оказывали
большое влияние на официальную политику.
Основные ошибки правящей фракции (они очень тяжелы) вытекают из того,
что она при помощи бюрократического аппарата пытается заменить инициативу,
творчество и критику трудящихся масс. Коллективизация является единственным
путем спасения для крестьянства, для сельского хозяйства, для страны. Но в
области коллективизации, как и во всех других областях, незыблемое
завоевание может дать лишь сознательное творчество самих масс, а не
бюрократическое командование. Разногласия между оппозицией и правящей
фракцией очень важны и имеют исключительную практическую важность. Но они
разворачиваются на тех основах, какие заложены Октябрьской революцией и
советским режимом.
Вернуть Россию от советского режима назад, к капитализму, можно было бы
не иначе, как путем грандиозной и кровавой контрреволюции, которая, в свою
очередь, не осуществима без военной интервенции - разумеется, при том
условии, что интервенция окажется победоносной. Интервенция означала бы
страшный удар для экономики и культуры не только Советского Союза, но и всей
Европы, даже всего мира. Этим и объясняется стремление советского
правительства избежать войны на западе, как и на востоке, хотя бы и ценой
очень далеко идущих уступок. Если бы, однако, Гитлер получил возможность
произвести опыт интервенции, то - я лично ни на минуту не сомневаютсь в этом
- она закончилась бы крушением национал-социализма.
Л. Троцкий
Принкипо
4 июля 1933 г.
Фашизм и лозунги демократии
1. Верно ли, что Гитлер разрушил "демократические предрассудки"?
Апрельская резолюция Президиума ИККИ "О современном положении в
Германии"149 войдет, надо думать, в историю как окончательное свидетельство
несостоятельности Коминтерна эпигонов. Резолюция увенчивается прогнозом, в
котором все пороки и предрассудки сталинской бюрократии достигают
кульминации. "Установление открытой фашистской диктатуры, - гласит резолюция
жирным шрифтом, - разбивая все демократические иллюзии в массах и освобождая
массы из-под влияния социал-демократии, ускоряет темп развития в Германии
пролетарской революции".
Фашизм, оказывается, неожиданно локомотивом истории: он разбивает
демократические иллюзии, он освобождает массы из-под влияния
социал-демократии, он ускоряет развитие пролетарской революции. Сталинская
бюрократия возлагает на фашизм выполнение тех основных задач, справиться с
которыми сама она оказалась совершенно не способна.
Теоретически победа фашизма несомненно является доказательством того,
что демократия исчерпала себя; но практически фашистский режим консервирует
демократические предрассудки, возрождает их вновь, прививает их молодежи и
даже способен придать им на короткое время высшую силу. В этом и состоит
одно из важнейших проявлений реакционной исторической роли фашизма.
Доктринеры мыслят схемами. Массы мыслят фактами. Рабочий класс
воспринимает события не как эксперименты в пользу того или другого "тезиса",
а как живые изменения в судьбе народа. Победа фашизма на весах политического
развития весит в миллионы раз больше, чем тот прогноз, который из нее
вытекает для неопределенного будущего. Если бы из несостоятельности
демократии выросло господство пролетариата, то развитие общества, как и
развитие массового сознания, сделало бы огромный прыжок вперед. Но так как
на деле из несостоятельности демократии выросла победа фашизма, то сознание
масс - на время, конечно, - откатывается далеко назад. Разгром веймарской
конституции Гитлером так же мало может покончить с демократическими
иллюзиями масс, как мало поджог Рейхстага Герингом150 способен выжечь
парламентский кретинизм.
2. Пример Испании и Италии
Фашизм и демократия, слышали мы четыре года подряд, не исключают, а
дополняют друг друга. Каким же образом победа фашизма может раз навсегда
ликвидировать демократию? Хорошо бы услышать на этот счет разъяснение
Бухарина, Зиновьева или "самого" Мануильского.
Военно-полицейскую диктатуру Примо де Ривера Коминтерн объявил
фашизмом. Но если победа фашизма означает окончательную ликвидацию
демократических предрассудков, как же объяснить, что диктатура Примо де
Ривера уступила место буржуазной республике? Правда, режим Ривера был далек
от фашизма. Но он имел во всяком случае то общее с фашизмом, что возник в
результате банкротства парламентарного режима. Это не помешало ему, однако,
когда обнаружилась его собственная несостоятельность, уступить место
демократическому парламентаризму.
Можно попытаться возразить, что испанская революция по своим тенденциям
является пролетарской революцией и что только социал-демократам в союзе с
другими республиканцами удалось задержать ее развитие в стадии буржуазного
парламентаризма. Но это соображение, правильное само по себе, только ярче
подтверждает нашу мысль: если буржуазным демократам удалось парализовать
революцию пролетариата, то именно благодаря тому, что под гнетом
"фашистской" диктатуры демократические иллюзии не ослабели, а окрепли.
Исчезли ли в течение десяти лет деспотии Муссолини "демократические
предрассудки" в Италии? Так склонны изображать дело сами фашисты. В
действительности же демократические иллюзии приобрели новую силу. За этот
период успело подняться новое поколение, которое политически никогда не жило
в условиях свободы, но зато слишком хорошо знает, что такое фашизм: это
сырой материал для вульгарной демократии. Организация "Справедливость и
свобода"151 не без успеха распространяет в Италии нелегальную
демократическую литературу. Идеи демократии находят, следовательно,
сторонников, готовых жертвовать собою. Даже плоские общие места либерального
монархиста графа Сфорца распространяются в виде нелегальных брошюр. Так
далеко отброшена Италия за эти годы назад!
Почему в Германии фашизм призван сыграть роль, прямо противоположную
той, какую он сыграл в Италии, остается непостижимым. Или "Германия не
Италия"? Победоносный фашизм является на самом деле не локомотивом истории,
а гигантским ее тормозом. Как политика социал-демократии подготовляла
торжество Гитлера, так режим национал-социализма неизбежно ведет к
подогреванию демократических иллюзий.
3. Может ли возродиться социал-демократия?
Немецкие товарищи свидетельствуют, что социал-демократические рабочие и
даже многие социал-демократические бюрократы "разочаровались" в демократии.
Из критических настроений реформистских рабочих мы должны извлечь все, что
можно, в интересах их революционного воспитания. Но надо в то же время ясно
понять действительный объем "разочарования" реформистов в демократии.
Социал-демократические бонзы поругивают демократию, чтобы оправдать себя. Не
желая признавать, что они оказались презренными трусами, не способными
бороться даже за созданную ими демократию и за свои нагретые места в ней,
эти господа перелагают ответственность с себя на бесплотную демократию.
Радикализм, как видим, не только дешевый, но и насквозь фальшивый! Стоит
буржуазии поманить "разочарованных" завтра пальчиком, и они, сломя голову,
бросятся в новую коалицию. В массе социал-демократических рабочих
пробуждается, конечно, и действительное отвращение к обманам и миражам
демократии. Но в каких размерах? Большая половина семи-восьми миллионов
социал-демократических избирателей находится в состоянии растерянности,
мрачной пассивности и капитуляции перед победителями. Тем временем под пятой
фашизма будет формироваться новое пролетарское поколение, для которого
веймарская демократия - историческое предание. По какой же линии пойдет
политическая кристаллизация в рабочем классе? Это зависит от многих условий,
в том числе, конечно, и от нашей политики.
Исторически не исключена прямая, непосредственная смена фашистского
режима рабочим государством. Для осуществления этой возможности необходимо,
чтобы в процессе борьбы против фашизма сложилась могущественная нелегальная
коммунистическая партия, под руководством которой пролетариат мог бы
захватить власть. Все, что можно сделать в направлении такого результата,
должно быть сделано. Но надо все же сказать, что создание в подполье такого
рода революционной партии мало вероятно, во всяком случае, заранее ничем не
обеспечено. Недовольство, возмущение, брожение в массах будут с известного
момента расти гораздо быстрее, чем подпольное формирование партийного
авангарда. А всякая неясность в сознании масс пойдет неизбежно на пользу
демократии.
Это вовсе не значит, что Германии после падения фашизма предстоит снова
пройти долгую школу парламентаризма. Предшествующего политического опыта
фашизм не сотрет, еще меньше он способен изменить социальную структуру
нации. Ждать новой большой демократической эпохи в развитии Германии было бы
глубочайшим заблуждением. Но в революционном пробуждении масс
демократические лозунги неизбежно составят первую главу. Даже если бы
дальнейший ход борьбы вообще не дал возродиться демократическому государству
и на одни день, - это вполне возможно, - сама борьбы не может развернуться в
обход демократических лозунгов! Революционная партия, которая попыталась бы
перескочить через эту стадию, сломила бы себе ноги.
С этой общей перспективой тесно связан вопрос о социал-демократии.
Появится ли она снова на сцене? Старая организация погибла безвозвратно. Но
это вовсе не значит, что социал-демократия не может возродиться под новой
исторической маской. Оппортунистические партии так же легко падают и
разваливаются под ударами реакции, как и легко восстанавливаются при первом
политическом оживлении. В России мы это видели на примере меньшевиков и
эсеров. Немецкая социал-демократия может не только возродиться, но и
получить большое влияние, если революционная пролетарская партия вместо
диалектического отношения к лозунгам демократии противопоставит им
доктринерское "отрицание". Президиум Коминтерна в этой области, как и во
всех других, остается бескорыстным помощником реформизма.
4. Брандлерианцы углубляют сталинцев
Путаница в вопросе о демократических лозунгах наиболее глубокомысленно
проявилась в программных тезисах оппортунистической группы
Брандлера-Тальгеймера (по вопросу о борьбе с фашизмом). Коммунистическая
партия, гласят тезисы, "должна объединять проявления недовольства всех (!)
классов против фашистской диктатуры". (Геген ден Штром152, стр. 7, слово
"всех" подчеркнуто в подлиннике.) В то же время тезисы настойчиво
предупреждают: "Частичные лозунги не могут быть буржуазно-демократического
рода". Между этими двумя положениями, из которых каждое ошибочно, есть
непримиримое противоречие. Прежде всего совершенно невероятно звучит формула
об объединении "недовольства всех классов". Русские марксисты злоупотребляли
некогда такой формулой в борьбе с царизмом. Из этого злоупотребления выросла
меньшевистская концепция революции, примененная впоследствии Сталиным в
Китае. Но в России дело шло по крайней мере о столкновении буржуазной нации
с сословной монархией. В каком же смысле можно говорить о борьбе "всех
классов" буржуазной нации против фашизма, который является орудием крупной
буржуазии против пролетариата? Поучительно было бы видеть, как Тальгеймер,
фабрикант теоретических пошлостей, будет объединять недовольство Гугенберга,
- а он тоже недоволен, - с недовольством безработного. Как, с другой
стороны, возможно объединять движение "всех классов", не становясь на почву
буржуазной демократии? Поистине классическое сочетание оппортунизма со
словесным ультрарадикализмом!
Движение пролетариата против фашистского режима будет принимать все
более массовый характер по мере того, как мелкая буржуазия будет
разочаровываться в фашизме, изолируя имущие верхи и государственный аппарат.
Задача пролетарской партии будет состоять в том, чтобы использовать
ослабление гнета со стороны мелкобуржуазной реакции в целях повышения
активности пролетариата и чтобы направить затем активность пролетариата на
путь политического завоевания низших слоев мелкой буржуазии.
Правда, рост недовольства промежуточных слоев и рост сопротивления
рабочих создаст трещину в блоке имущих классов и побудит их "левый фланг"
искать связи с мелкой буржуазией. Задача пролетарской партии по отношению к
"либеральному" флангу имущих будет, однако, состоять не в том, чтобы
включить его в блок "всех классов" против фашизма, а наоборот, в том, чтоб
сразу же объявить ему решительную борьбу за влияние на низы мелкой
буржуазии.
Под какими политическими лозунгами пойдет эта борьба? Диктатура Гитлера
непосредственно выросла из веймарской демократии. Представители мелкой
буржуазии собственноручно передали Гитлеру мандат на диктатуру. Если
допустить очень благоприятное и быстрое развитие фашистского кризиса, то
требование созыва рейхстага со включением в него всех изгнанных депутатов
может в известный момент объединить рабочих с широкими слояим мелкой
буржуазии. Если кризис вспыхнет позже и память о рейхстаге успеет стереться,
большую популярность может приобрести лозунг новых выборов. Мы не говорим,
что развитие должно непременно пойти по этому пути. Достаточно того, что
такой путь возможен. Связывать себе руки в отношении этапных демократических
лозунгов, которые могут быть навязаны нам мелкобружуазными союзниками и
отсталыми слоями самого пролетариата, было бы гибельным доктринерством.
Брандлер-Тальгеймер считают, однако, что мы должны выступать только "за
демократические права для трудящихся: право собраний, союзов, свобода
печати, право коалиции и стачек". Чтобы еще больше подчеркнуть свой
радикализм, они прибавляют: "Эти требования надлежит строго (!) отличать от
буржуазно-демократических требований всеобщих демократических прав". Нет
фигуры более жалкой, чем оппортунист, который берет в зубы нож
ультрарадикализма!
Свобода собраний и печати только для трудящихся мыслима не иначе, как
при диктатуре пролетариата, т. е. при национализации зданий, типографий и
проч. Возможно, что диктатуре пролетариата придется в Германии применять
исключительные законы против эксплуататоров: это зависит от исторического
момента, от международных условий, от соотношения внутренних сил. Но отнюдь
не исключено, что, завоевав власть, рабочие Германии окажутся достаточно
могущественными, чтобы представить свободу собраний и печати даже вчерашним
эксплуататорам, разумеется, в соответствии с их действительным политическим
влиянием, а не с размерами их кассы: касса будет экспроприирована. Таким
образом, даже для периода диктатуры пролетариата нет основания заранее
принципиально ограничивать свободу собраний и печати только трудящимися. К
такому ограничению пролетариат может оказаться вынужденным; но это не вопрос
принципа. Вдвойне нелепо выдвигать подобное требование в условиях нынешней
Германии, когда свобода печати и собраний существует для всех, кроме
трудящихся. Пробуждение пролетарской борьбы против фашистской каторги будет
идти, по крайней мере на первых порах, под лозунгами: дайте и нам, рабочим,
право собраний и печати. Коммунисты поведут, конечно, и на этой стадии
пропаганду в пользу советского режима, но они будут в то же время
поддерживать всякое действительно массовое движение под демократическими
лозунгами и, где смогут, будут брать на себя инициативу такого движения.
Между режимом буржуазной демократии и режимом пролетарской диктатуры
нет третьего режима, "демократии трудящихся". Правда, испанская республика
назвала себя "республикой трудящихся" даже в тексте конституции. Но это есть
формула политического шарлатанства. Брандлерианская формула демократии
"только для трудящихся" да еще в соединении с тактикой объединения "всех
классов" как бы специально рассчитана на то, чтобы спутать и сбить
революционный авангард в важнейшем вопросе: как и в каких пределах
приспособляться к движению мелкобуржуазных и отсталых рабочих масс, какие им
делать уступки в вопросах о темпе движения и очередных лозунгах, чтобы тем
успешнее сплачивать пролетариат под знаменем его собственной революционной
диктатуры.
* * *
На Седьмом съезде РКП в марте 1918 г. Ленин при обсуждении программы
партии, вел решительную борьбу против Бухарина, который считал, что на
парламентаризме надо раз навсегда поставить крест, так как он исторически
"исчерпан". "Мы должны... - отвечал ему Ленин, - писать новую программу
советской власти, нисколько не отрекаясь от использования буржуазного
парламентаризма. Думать, что нас не откинут назад - утопия... При всяком
откидывании назад, если классовые враждебные силы загонят нас на эту старую
позицию, мы будем идти к тому, что опытом завоевано, - к советской
власти..."153
Ленин выступал против доктринерского антипарламентаризма даже по
отношению к стране, которая уже завоевала советский режим: нельзя связывать
себе руки, - учил он Бухарина, - ибо нас могут отбросить назад, на уже
покинутые нами позиции. В Германии не было и нет пролетарской диктатуры,
зато есть диктатура фашизма; Германия отброшена назад даже от буржуазной
демократии. Заранее отказываться в этих условиях от использования
демократических лозунгов и буржуазного парламентаризма значит очищать поле
для социал-демократии новой формации.
Л. Троцкий
Принкипо
14 июля 1933 г.
Все мировое рабочее движение подошло к поворотному пункту. Разрушаются
старые могущественные организации пролетариата. Совершенно очевидно, что
этот объективный исторический поворот не может остаться без глубокого
влияния на политику левой оппозиции. Дело идет, конечно, не об наших
программных и стратегических принципах, которые остаются незыблемыми, а о
наших тактических и организационных методах, и, в первую голову, о нашем
отношении к Коминтерну.
Наше положение "фракции", исключенной из Коминтерна, не могло длиться
вечно. В этом мы отдавали себе ясный отчет всегда. Либо изменение политики и
режима Коминтерна должны были открыть нам возможность вернуться в состав его
национальных секций, либо наоборот: дальнейшее перерождение Коминтерна
должно было поставить нас перед задачей создания новых партий и нового
Интернационала.
Мы всегда ставили этот вопрос в зависимость от больших исторических
событий, которые должны были подвергнуть сталинский Коминтерн окончательной
проверке. В качестве таких возможных событий не раз назывались в нашей
литературе: новая империалистская война, в которой должна будет обнаружиться
стойкость и боеспособность Коминтерна; попытка контрреволюционного
переворота в СССР; открытая попытка фашизма овладеть властью в Германии и
прочее. Разумеется, заранее никак нельзя было предвидеть, какое из этих
событий наступит раньше, каковы будут размеры банкротства той или другой
секции, какое влияние окажет это банкротство на другие секции и на Коминтерн
и проч. и проч. Вот почему наш прогроз мог иметь только условный,
факультативный, а не категорический характер.
Можно, конечно, не сомневаться, что если бы контрреволюции удалось
опрокинуть советскую власть, сталинская бюрократия во всем мире рассыпалась
бы в 24 часа. К счастью, до этого еще далеко. Сила сопротивления советского
режима, несмотря на гибельную политику сталинской бюрократии, очень велика.
И сегодня, как и вчера, было бы преступлением заранее отказываться от
надежды на то, что советский режим продержится, несмотря на все трудности,
до начала пролетарской революции на Западе. Во всяком случае, в этом
направлении должны мы по-прежнему направлять все наши усилия.
Ход событий развернулся таким образом, что решающему испытанию
Коминтерн подвергся не на вопросе о Советском Союзе или о войне, а на
вопросе о способности Коминтерна оказать сопротивление фашизму. Проверка эта
произошла в Германии, в стране с самым многочисленным пролетариатом и с
самой сильной коммунистической партией. Не могло быть заранее никакого
сомнения в том, что результаты этой проверки получат решающее значение, -
притом не только для германской компартии, но и для Коминтерна в целом, ибо,
во-первых, германская компартия действовала под непосредственным
руководством Коминтерна; во-вторых, фашистская опасность имеет
интернациональный характер, следовательно, судьба других секций, как и
Коминтерна в целом, непосредственно зависит от тех выводов, какие они
способны сделать из немецкого урока.
Наши немецкие единомышленники в первый момент воспротивились выдвиганию
лозунга новой партии. Но уже очень скоро внутреннее состояние официальной
партии, ее внутренний режим показали, что, несмотря на значительные силы и
средства аппарата и на революционную преданность многих низовых работников,
партия идет к неизбежному, полному и окончательному крушению, ибо, как
показывает пример Италии, условия нелегальной работы беспощадно и
сравнительно скоро карают ложную политику.
Признав необходимость и своевременность лозунга новой партии в
Германии, наша немецкая секция в лице тов. Бауера154 первой поставила вопрос
о пересмотре нашего отношения к Коминтерну в целом. Голос тов. Бауера ни в
каком случае не являлся одиноким. С того времени, как Президиум Коминтерна
ответил на немецкую катастрофу постыдной резолюцией 5 апреля и маскарадным
съездом Мюнценберга-Барбюса155, во многих секциях, если не во всех, товарищи
все решительнее начали ставить вопрос о необходимости пересмотра нашего
отношения к Коминтерну в целом. Судьба сталинских партий в Австрии и
Болгарии естественно снимала с порядка дня вопрос о "реформе" этих партий.
Некоторые швейцарские товарищи считали, что швейцарская компартия сойдет со
сцены вместе с германской. Политбюро нашей греческой секции поставило вопрос
о необходимости провозглашения самостоятельной партии. В том же направлении
шли письма тов. Гурова.
Можно сказать с уверенностью, что пересмотр нашего отношения к
Коминтерну назрел не только объективно, но и субъективно. Камнем
преткновения оставался, однако, для многих товарищей вопрос об СССР. Так как
мы во всей нашей предшествующей пропаганде тесно связывали судьбу Коминтерна
с судьбой СССР, то наши противники могут попытаться истолковать наш
организационный разрыв с Коминтерном как своего рода разрыв с советским
государством. Выше уже сказано, почему такое толкование в корне ложно. Факт
таков, что советское государство, несмотря на все свои бюрократические
извращения и ложную хозяйственную политику, остается и сегодня государством
социализации земли, фабрик, заводов и коллективизации крестьянского
хозяйства. В то же время Коминтерн утратил всякую революционную силу и
обнаружил полную неспособность возродиться. Не крушение советского
государства увлекло за собой Коминтерн, а наоборот: крушение Коминтерна
угрожает увлечь за собой советское государство. Таким образом, создание
новых коммунистических партий и подлинного Коммунистического Интернационала
становится все более неотложным не только с точки зрения революционных задач
пролетариата в капиталистических странах, но и с точки зрения спасения,
сохранения и возрождения СССР. В такой постановке вопроса нет решительно
ничего надуманного или искусственного: она вытекает из действительной
последовательности событий, которая никогда полностью не совпадает и не
может совпадать с теоретическими прогнозами.
Чем скорее наши секции рассмотрят вопрос во всей его широте и чем
полнее и решительнее объявят необходимость разрыва с бюрократией Коминтерна,
тем шире мы сможем развернуть нашу работу. Последствия великой катастрофы
развиваются очень быстро, выдвигают новые вопросы и требуют на них ясного
ответа. Прежде всего это относится к развитию левых социалистических
организаций. Они тоже стоят под давлением новейших событий и под напором
масс, которые толкают их на путь политического самоопределения. Мы можем и
должны занять в этом процессе крупное место и помочь левым социалистическим
организациям стать на подлинно большевистские рельсы.
Двадцать седьмого августа в Париже собирается конференция левых
социалистических организаций, на которой должен раздасться и наш голос. Было
бы безнадежным, реакционным сектанством, если бы мы стали требовать от этих
организаций, чтобы они признали себя фракцией гибнущего сталинского
Коминтерна. Такая постановка вопроса дала бы только возможность наиболее
консервативным вождям этих организаций скомпрометировать нас в глазах своих
сторонников в качестве безнадежных сектантов. Наша политика должна иметь
совершенно иной характер. В полном соответствии со всей обстановкой мы
должны заявить этой конференции, что разногласие относительно Коминтерна
ныне ликвидировано. Необходимость новой интернациональной организации
совершенно очевидна. Мы вполне готовы дружно сотрудничать, даже объединиться
со всеми теми организациями или группами, которые действительно хотят
строить Интернационал на основах Маркса и Ленина. Сняв таким образом
устаревшие разногласия, мы сможем поставить перед левыми социалистическими
организациями на обсуждение принципы левой оппозиции в полном объеме. Это
позволит нам несомненно сделать большой шаг вперед.
Ввиду исключительной ответственности предстоящих решений, секретариат
считает необходимым созвать в возможно короткий срок пленум156, который
должен будет выработать, в частности, инструкции для поведения нашей
делегации на конференции левых социалистических и коммунистических
организаций. Разумеется, инструкции пленума будут иметь лишь предварительный
характер, поскольку вся наша интернациональная организацияеще не успеет к
этому времени высказаться. Окончательное решение по поводу новой ориентации
большевиков-ленинцев должна будет вынести наша интернациональная
конференция.
[Л.Д.Троцкий]
7 августа 1933 г.
Со времени моего переезда во Францию157 пресса не раз сообщала то о
моих переговорах с Литвиновым158 и другими агентами советского
правительства, то о моих попытках в этом направлении, оставшихся
безрезультатными. Все эти сообщения ложны с начала до конца. Не было и нет
ничего, что могло бы дать хоть косвенное оправдание этим вымыслам.
Л. Т[роцкий]
[9 августа 1933 г.]
Правлению Независимой рабочей партии Великобритании
Уважаемые товарищи,
Вы опубликовали мой копенгагенский доклад о русской революции в виде
брошюры. Я могу, разумеется, только радоваться тому, что вы сделали мой
доклад доступным британским рабочим. Предисловие Джеймса Макстона159 тепло
рекомендует книжку вниманию социалистических читателей. Я могу быть только
благодарным за эту рекомендацию.
В предисловии заключается, однако, мысль, против которой я считаю себя
обязанным возразить. Макстон заранее отказывается входить в оценку тех
разногласий, которые отделяют меня и моих единомышленников от правящей ныне
в СССР фракции: "Это вопрос, - пишет он, - который только русские социалисты
компетентны решать". Этими немногими словами ниспровергается начисто
интернациональный характер социализма как научной доктрины и как
революционного движения. Если социалисты (коммунисты) одной страны
неспособны, не компетентны, следовательно, не в праве решать жизненные
вопросы борьбы социалистов (коммунистов) других стран, то пролетарский
Интернационал лишается прав и возможностей существования.
Я позволю себе сверх того утверждать, что, формально воздерживаясь от
суждений по поводу борьбы, расколовшей русских большевиков, Макстон, может
быть не желая этого, высказывается все же в прикрытом виде по существу
спора, притом в пользу сталинской фракции, ибо в нашей борьбе с ней дело
идет как раз о том, является ли социализм национальным или интернациональным
делом. Признавая возможность теоретического и практического разрешения
вопросов социализма в национальных рамках, Макстон признает правоту
сталинской фракции, которая опирается на теорию "социализма в одной стране".
На самом деле споры между русскими большевиками не являются только
русскими спорами, как конфликты между Рабочей партией, Независимой рабочей
партией и Коммунистической партией Великобритании не являются только
британскими конфликтами. Дело идет о судьбе не только нынешнего Коминтерна,
но пролетарского интернационала вообще. По линии водораздела между
"социализмом в одной стране" и интернациональным социализмом идет
группировка сил не только в СССР, но и далеко за его пределами. Секции
подлинных интернационалистов, исходящих из теории перманентной революции,
имеются сейчас почти во всех странах мира. Число и влияние их растет. Я
считаю, что по основным вопросам борьбы между нами и сталинистами каждый
член НРП не только может, но и обязан выработать себе самостоятельное
мнение. Со своей стороны я готов каждому британскому социалисту, каждому
британскому рабочему оказать посильное содействие - печатно, письменно или
устно - в изучении спорных вопросов Интернационала.
Я буду вам очень благодарен, если вы опубликуете это письмо в вашем
органе.
С тов[арищеским] приветом
[Л.Д.Троцкий]
[9 августа 1933 г.]
В Интернациональный Секретариат:
О недопустимом образе действий тов. А. Нина
Дорогие товарищи,
Последние письма и документы, исходящие от руководимого тов. Нином ЦК
испанской секции, вызывают чувство, которое трудно иначе назвать, как
возмущением. Прежде всего поражает тон этих писем: самые острые обвинения,
бросаемые направо и налево; оскорбительные выражения, употребляемые без тени
основания и нередко переходящие в прямую брань. Один этот тон
свидетельствует, насколько тов. Нин и его ближайшие друзья чужды духу
революционного товарищества и элеметарной личной ответственности. Так писать
могут только люди, лишенные всякой внутренней дисциплины, притом по адресу
организации, которую они считают в душе чужой и враждебной.
"Обвинения", выдвигавшиеся группой А. Нина, опровергались десятки раз.
Представитель этой группы был на предконференции, где имел возможность
изложить все свои претензии и обвинения. Каков был результат? Политика тов.
Нина и его друзей была осуждена всеми без исключения секциями
интернациональной левой оппозиции. Казалось бы, один этот факт должен был
сделать тов. Нина и его друзей, по крайней мере, несколько осторожней.
Вместо этого они удваивают и утраивают оскорбления и ругательства,
направленные по существу против всей интернациональной левой оппозиции.
Я сейчас хочу коснуться только одного пункта: группа Нина отваживается
обвинять интернациональную оппозицию в том, что она будто бы незаконно
устранила из своих рядов Росмера, Ландау и проч. Между тем документы и факты
свидетельствуют о прямо противоположном: Росмер хотел добиться удаления из
Лиги неугодных ему товарищей, причем оказался в Лиге в маленьком
меньшинстве; после этого он покинул Лигу. Я лично находился по поводу этого
инцидента в постоянной переписке с Нином, сообщал ему обо всех шагах,
которые предпринимал, чтобы удержать Росмера от явно ошибочного шага,
продиктованного не революционными соображениями, а личной капризностью. Нин,
несмотря на свою дружбу с Росмером, писал мне, что "правота не на стороне
Росмера". На мои неоднократные письменные вопросы Нину, нельзя ли
предпринять какие-либо дополнительные шаги, чтоб удержать Росмера от
ошибочного шага, Нин не предложил решительно ничего, признав тем, что все
возможные меры были исчерпаны.
То же самое относится и к Ландау. Никто, как известно, не предлагал
исключать его. От него лишь требовали, чтобы он принял участие в
демократически созванной конференции немецкой секции. Мною была внесена по
этому вопросу крайне примирительная по содержанию и тону резолюция, к
которой Нин присоединился в письменной форме "полностью и целиком".
Известно, что Ландау "исключил" после этого большинство немецкого ЦК и
отказался от участия в конференции, где он должен был остаться в безнадежном
меньшинстве.
В качестве члена тогдашнего Интернационального бюро Нин участвовал во
всей нашей политике и нес за нее полную ответственность. Сейчас он, не
приводя ни фактов, ни документов, перелагает ответственность с Росмера и
Ландау на Интренациональную левую оппозицию, забывая или умалчивая о своей
собственной ответственности. Как назвать такой образ действий?
Допустим на минуту, что Нин пришел позже к выводу об ошибочности нашего
образа действий в отношении Росмера, Ландау и проч. Он должен был бы
сказать: "Мы сделали такую-то и такую-то ошибку: мы должны ее так-то и
так-то исправить". Это был бы вполне законный путь. Нужно только ясно
сказать, как исправить "ошибку". Группы Росмера и Ландау имеют свои издания
и развивают в них взгляды, которые в ряде существенных вопросов все больше
расходятся с нашими взглядами. Если вопрос о Росмере и Ландау выдвигается не
для интриги, а для практической цели: вернуть группы Росмера и Ландау в
состав интернациональной левой оппозиции, то обязанность тов. Нина должна
была бы состоять в том, чтобы подвергнуть оценке их взгляды и сделать
определенный вывод: совместимы ли эти взгляды со взглядами
большевиков-ленинцев; требуются ли с нашей стороны определенные уступки и
какие именно, или же наоборот, Росмер и Ландау должны отказаться от
определенных взглядов и методов, чтобы примкнуть к левой оппозиции. Такая
серьезная, принципиальная и вместе [с тем] практическая постановка вопроса
открывала бы возможность обсуждения и, может быть, тех или других
практических шагов. Нынешний же образ действия Нина показывает, что он ни о
каких практических результатах не заботится: ему нужен лишь искусственный
повод для инсинуаций по адресу интернациональной левой оппозиции.
Все это тем более печально, что такой нелояльный образ действий нужен
тов. Нину для прикрытия собственных политических шатаний и целой серии
ошибок, которые помешали испанской левой оппозиции завоевать то положение,
возможность которого открывалась условиями революции. Сейчас в результате в
корне неправильной политики тов. Нина испанская секция не растет, а слабеет.
К несчастью, обсуждение политических вопросов с тов. Нином ни к чему не
приводит: он всегда уклоняется, дипломатничает, не говорит ни да, ни нет или
еще хуже, отвечает товарищам на политические доводы личными инсинуациями.
Я прошу вас довести настоящее мое письмо до сведения всех секций,
начиная с испанской. Я очень хотел бы, чтобы письмо дошло до сведения всех
наших друзей в Южной Америке; они тем теснее примкнут к нашей международной
организации и тем с большим успехом будут работать на своей национальной
почве, чем скорее убедятся в ложности и вредности политики тов. Нина.
С ком[мунистическим] приветом
Л. Троцкий
10 августа 1933 г.
Сталин подготовляет вероломный удар против большевиков-ленинцев
На съезде работников просвещения в Реймсе советские делегаты, не найдя
доводов для оправдания насилий над товарищами Раковским, Виктором Сержем и
многими другими, заявили: скоро в СССР будет процесс, который покажет
участие троцкистов в саботаже и контрреволюционной работе. Таков запасный
"аргумент", который делегат получил на дорогу из сталинской канцелярии.
Ссылаясь на московское радио, буржуазные газеты сообщали после этого, что на
Украине действительно арестовано несколько десятков "троцкистов" по
обвинению в саботаже и государственной измене: все они предаются
чрезвычайному суду.
Всякому мыслящему человеку ясно заранее, что большевики-ленинцы,
именуемые "троцкистами", могут иметь к экономическому саботажу рабочего
государства еще меньше отношения, чем германские коммунисты к поджогу
рейхстага. Левая оппозиция всегда неизменно поддерживала индустриализацию
страны не только теоретически, но и в практической работе. Хозяйственные
успехи советского государства она считала и считает своими успехами. Она
боролась и борется только против ложного экономического руководства
бесконтрольной бюрократии.
Если на Украине арестованы действительно саботажники, то они не имеют и
не могут иметь никакого отношения к левой оппозиции. Если на Украине
арестованы сторонники левой оппозиции, то они не имеют и не могут иметь
никакого отношения к саботажу. Обвинение "троцкистов" в контрреволюционных
действиях может быть основано лишь на "амальгаме", т. е. на преступной
комбинации лиц, не имеющих ничего общего между собой.
Уже в 1927 году агент ГПУ из бывших офицеров Врангеля предложил
комсомольцу, сочувствующему левой оппозиции, свою "техническую помощь", - и
на основании этой провокации большевики-ленинцы были обвинены в связи... не
с агентами ГПУ, а с врангелевским офицером. Сейчас дело идет о преступлении
гораздо более крупного масштаба. Сталину неотложно нужны расстрелы мнимых
троцкистов за действительные преступления или дейстивительных троцкистов за
мнимые преступления, чтобы оправдать репрессии против безупречных
революционеров, которые уже около шести лет содержатся им в тюрьмах и
ссылке.
Даже по редким официальным сведениям о ходе чистки партии можно видеть,
что левая оппозиция неискоренима: в разных местах страны, на глазах у
ответственных партийных работников группируются и действуют "троцкисты".
Своими скупыми разоблачениями "Правда" показывает, что левая оппозиция
окружена атмосферой сочувствия, иначе местные коммунисты и местные
контрольные комиссии не нуждались бы в понуканиях и угрозах для исключения
"троцкистов". Не менее явны и очевидны успехи левой оппозиции на
международной арене. Сталинцы знают не хуже нас о крупнейших завоеваниях
большевиков-ленинцев в среде международного пролетарского авангарда.
Бюрократия в великой тревоге. Необходимо что-то предпринять, и притом
немедленно! Но что именно? Пуститься в область дискуссий было бы заведомо
безнадежным делом, от которого выиграли бы только большевики-ленинцы. Нет,
нужны сильно действующие средства! Сталина не останавливает даже то, что
своей новой амальгамой он чрезвычайно затрудняет мировому пролетариату
борьбу против амальгамы Гитлера. В обоих случаях дело идет о головах
пролетарских революционеров.
Задача левой оппозиции - своевременно предупредить передовых рабочих
всего мира о готовящемся преступлении. Отравленное оружие надо повернуть
против отравителей. Вместе с тем надо зорко следить, чтоб законное
возмущение бонапартистскими методами не отвратило окончательно симпатий
мирового пролетариата от советского государства. Защиту наследия Октябрьской
революции пролетарский авангард должен взять на себя - против сталинской
бюрократии!
Онкен160
[23 августа 1933 г.]
Строительство нового Интернационала и политика единого фронта. (К
предстоящей конференции левосоциалистических
и коммунистических организаций в Париже)161
Конфиденциально
1. Строительство нового Интернационала предполагает совместную работу и
все более тесную организационную связь революционных политических
организаций (партий) на основе программы, отвечающей на все задачи нашей
эпохи.
2. Политика единого фронта предполагает соглашение рабочих организаций,
политических, профессиональных и проч[их], независимо от их принципиальной
позиции, во имя определенной практической цели, следовательно, не постоянное
сотрудничество, а сговор от случая к случаю, на известный срок, определяемый
характером самой цели.
3. Никакая революционная пролетарская партия не сможет вести правильную
политику на международной арене, если не будет строго различать
систематическую работу по построению нового Интернационала и эпизодические,
хотя бы и очень важные, соглашения "единого фронта".
4. Вести с успехом политику единого фронта в международном масштабе
(борьба против фашизма, бойкот гитлеровской Германии, борьба против военной
опасности вообще, против интервенции в СССР, в частности) можно лишь в том
случае, если существует тесно сплоченное интернациональное ядро, т. е. союз
нескольких пролетарских партий на прочной программной основе и с ясной
политической перспективой. Только такого рода союз, представляющий первую
стадию развития нового Интернационала, способен мобилизовать более массовые
организации во имя тех или других боевых задач.
5. Предполагаемый состав парижской конференции основан несомненно на
смешении двух задач: построения нового Интернационала и создания единого
фронта. Идти дальше по этому пути с закрытыми глазами значило бы растворять
революционные пролетарские партии в бесформенном конгломерате организаций,
не знающих ясно, чего они хотят. Такой путь был бы одинаково гибельным и для
нового Интернационала и для задач единого фронта.
6. Чтобы внести ясность во взаимоотношения различных организаций,
принимающих участие в парижской конференции или еще только подлежащих
приглашению, ядро революционных организаций должно было бы немедленно
объединиться на определенном программном документе, который формулирует
общие им принципы и открыто ставит задачу создания нового Интернационала.
Проект такой Декларации должен быть обсужден, переработан и подписан уже до
открытия конференции. Есть все основания рассчитывать на то, что по крайней
мере четыре организации: АСП, РСП, ОСП и ЛО162 могут объединиться на таком
Заявлении.
7. Нет надобности гадать о том, присоединятся ли к такому Заявлению
немедленно шведская коммунистическая партия (Кильбом163), норвежская
организация Мот Даг164 и Независимая рабочая партия Великобритании. Если они
не присоединятся сейчас, то Декаларация станет могучим орудием воздействия
на них в дальнейшем. Сфера влияния Декларации будет расти вместе с
формированием нового Интернационала. Через некоторое время, скажем, через
два месяца Декларация будет заменена Манифестом нового Интернационала.
8. Совершенно очевидно, что Норвежская рабочая партия ни в каком случае
не может принять нашей Декларации, которая противоречит всей ее политике. Но
это вовсе не значит, что мы должны отказаться от какого бы то ни было
сотрудничества с Норвежской рабочей партией. Нужно лишь в основу отношений с
ней положить не программу нового Интернационала, а общие методы единого
фронта. Так, например, в борьбе за созыв мирового конгресса рабочих
организаций НРП может, если захочет, занять свое место.
9. Если бы британская Независимая рабочая партия, шведская партия
Кильбома и проч[ие] отказались ныне присоединиться к нашей Декларации,
отношения с ними на данной стадии были бы так же отношениями единого фронта,
что, конечно, не исключает присоединения этих организаций к новому
Интернационалу на следующей стадии.
10. Ленинбунд, например, не мог бы присоединиться к нашей декларации
ввиду непримиримого разногласия по вопросу о характере советского
государства и наших обязанностей по отношению к нему. Делать в этой области
уступки теории тов. Урбанса насчет "государственного капитализма" значило бы
обесценивать всю нашу Декларацию и подготовлять внутренние взрывы в основном
ядре нового Интернационала.
11. Можно не останавливаться здесь на оценке других организаций и
групп, примыкающих или тяготеющих к парижской конференции. Некоторые из них
не представляют никакого интереса, ни с точки зрения революционных кадров,
ни с точки зрения массовых организаций. Так, пюписты165 способны лишь
скомпрометировать всякое объединение, которое стало бы их долго терпеть в
своих рядах. Но эти второстепенные вопросы разрешатся сами собой без труда
при усвоении правильной основной линии.
12. Итак, начать надо с Декларации четырех (или хотя бы трех) наиболее
близких друг к другу организаций. Было бы ошибкой пытаться с самого начала
согласовать текст Декларации с британской Независимой рабочей партией,
партией Кильбома и проч.: такой образ действий привел бы лишь к бесчисленным
заседаниям, поправкам, переговорам, колебаниям, - и инициатива передовых
организаций растворилась бы в общей бесформенности. Важнейшее правило
статегии и тактики: чтоб одержать верх над нерешительностью других
организаций, надо, чтобы собственная организация проявила решительность;
чтобы победить чужие колебания, надо перестать колебаться самому. Если
ИЛП166 (НРП) или партия Кильбома будут согласны с нашей Декларацией не во
всем, они смогут присоединиться к ней с определенными ограничениями,
дополнениями и проч. за собственной подписью. Всякий передовой рабочий будет
в таком случае иметь перед собой ясную карту наших политических отношений.
Ничего лучшего мы не можем желать. Дипломатия и игра в прятки нам чужды.
Новый Интернационал может строиться только на честном высказывании того, что
есть.
Г. Гуров
24 августа 1933 г.
Нижеподписавшиеся организации в полном сознании лежащей на них
исторической ответственности решили объединить свои усилия для совместной
работы над168 возрождением революционного пролетарского движения в
междунардном масштабе. В основу своей деятельности они полагают следующие
принципы169.
1) Смертельный кризис империалистического капитализма, не оставляя
никакого места для политики реформизма (социал-демокртия, второй
Интернационал, профсоюзная бюрократия), ставит ребром170 задачу
революционной борьбы за завоевание власти и установление пролетарской
диктатуры как единственного пути171 для172 преобразования капиталистического
общества в социалистическое.
2) Задача пролетарской революции по самому сушеству своему имеет
интернациональный характер. Перенося революцию из страны в страну173,
пролетариат может построить законченное социалистическое общество только на
основах мирового разделения труда и мирового сотрудничества.
Нижеподписавшиеся решительно отвергают теорию "социализма в одной стране",
как подрывающую самые основы пролетарского интернационализма.
3) Третий174 Интернационал, выросший из Октябрьской революции,
заложивший основы революционной175 политики в эпоху империализма и давший
мировому пролетариату первые уроки революционной борьбы за власть, пал
жертвой своей рабской зависимости от советской бюрократии, переродившейся в
духе национализма и центризма.
4) Наступление фашизма в Германии явилось высшим испытанием для
рабочего класса176 в лице его организаций. Социал-демократия получила
возможность еще раз подтвердить то определение, которая дала ей Роза
Люксембург: "смердящий труп". Очищение рабочего движения от организаций,
идей и методов реформизма является основным условием победы над
капитализмом177.
5) С не меньшей силой немецкие события обнаружили178 крушение
Третьего179 Интернационала как результат ложной в корне политики сталинской
бюрократии. Нынешний Коминтерн способен лишь помогать реформизму и тормозить
революционный подъем пролетариата.
6) Положение мирового капитализма, ужасающий кризис, ввергающий
народные массы в небывалую нищету, ревюлюционное движение революционных
колониальных масс, перспектива180 нового цикла181 войн, несущая с собой
угрозу гибели всей человеческой культуры - таковы условия, повелительно
требующие сплочения пролетарского авангарда в новый Интернационал.
Нижеподписавшиеся обязуются приложить все свои силы к тому, чтобы этот
Интернационал сложился в возможно короткий срок на незыблемом фундаменте
теоретических и стратегических принципов, заложенных Марксом и Лениным.
7) Готовые к сотрудничеству со182 всеми теми организациями, группами,
фракциями, которые на деле развиваются от ревормизма или бюрократического
центризма (сталинизма) в сторону революционной марксистской политики183,
нижеподписавшиеся категорически заявляют в то же время, что новый
Интернационал должен исключать какое бы то ни было примиренчество по
отношению к реформизму или центризму, какие бы то ни было планы насчет
объединения 2-го и 3-го Интернационалов, какую бы то ни было уклончивость в
вопросах о184 восстании, пролетарской диктатуре, советской форме государства
и пр.
8) По своим социальным основам, по безусловно господствующим формам
собственности СССР185 остается сегодня рабочим или социалистическим
государством186. Защиту советского государства от империлизма и внутренней
контрреволюции новый Интернационал напишет на своем знамени, как одну из
важнейщих задач.
Революционная187 защита СССР188 может быть успешной только при условии
полной независимости самих пролетарских организаций от советской
бюрократиии189, неутомимого190 разоблачения ее ложных методов перед лицом
рабочих масс.
10) Новый Интернационал, как и партии, входящие в него, должны
построить всю свою внутренюю жизнь на основах [...]191 Нижеподписавшиеся
создают путем делегирования своих представителей Постоянную комиссию,
поручая ей:
а) выработку программного манифеста как хартии нового Интернационала;
б) подготовку критического обзора современного рабочего движения и лице
всех его организаций и направлений;
в) вырабоку тезисов по всем основным вопросам революционной стратегии
пролетариата;
г) представительство нижеподписавшихся организаций перед лицом внешнего
мира.
[Л.Д.Троцкий]
[До 26 августа 1933 г.]
По поводу предполагаемого участия в Парижской конференции так
называемой Партии "пролетарского единства" (пюписты)
В пригласительном циркуляре секретаря интернационального комитета тов.
Джона Пэтона говорится о "полном банкротстве Второго и Третьего
Интернационалов и примыкающих к ним партий". Отсюда совершенно ясно вытекает
необходимость создания новых партий и нового Интернационала.
То же циркулярное письмо называет, однако, в числе участников парижской
конференции "партию пролетарского единства" (пюписты), которая пишет на
своем знамени "объединение Второго и Третьего Интернационалов", или,
пользуясь выражением тов. Пэтона, объединение банкротов. Ясно, что из такого
объединения ни в каком случае не может проистечь оздоровление рабочего
движения. Уже этого непримиримого противоречия в постановке задач (не говоря
о других чертах пюпистов) достаточно, чтобы признать, что пюпистам ни в
каком случае не место в наших рядах.
[Л.Д.Троцкий]
[26 августа 1933 г.]
Куда идет НРП Великобритании?
Из последних политических решений Национального Совета Независимой
Рабочей Партии совершенно ясно вытекает, что после своего разрыва с
реформистами партия продолжает двигаться влево. Родственные процессы
наблюдаются во многих странах: внутри социал-демократических партий
формируется левое крыло, которое на дальнейшей стадии откалывается от партии
и пытается собственными силами проложить себе революционный путь. В этих
процессах отражается, с одной стороны глубокий кризис капитализма и
неразрывно связанного с ним реформизма и, с другой стороны, - неспособность
Коминтерна группировать вокруг себя революционные течения пролетариата.
В Англии положение осложняется, однако, небывалой до сих пор
комбинацией. В то время как в других странах Коминтерн продолжает
третировать левосоциалистические организации как "левых социал-фашистов" и
"наиболее опасных контрреволюционеров", между Независимой рабочей партией и
компартией Британии установилось постоянное сотрудничество. Каким способом
вожди Коминтерна связывают это сотрудничество с теорией "левого
социал-фашизма" остается загадкой. В июльском номере теоретического органа
Коминтерна Феннер Броквей192, вновь назначенный секретарь НРП, именуется
по-прежнему "контрреволюционером". Почему британская компартия заключила на
этот раз единый фронт не только с низами, но и с верхами, причем верхи эти
оказываются к тому же "контрреволюционерами", а единый фронт заключен не для
отдельного практического действия, а для совместной работы вообще, -
распутать эти противоречия не дано ни одному смертному. Но если оставить
принципы в стороне, то дело объясняется достаточно просто: в исключительно
благоприятных условиях Великобритании Коминтерн при помощи гибельной
политики Англо-русского комитета, "третьего периода", "социал-фашизма" и
проч. умудрился полностью изолировать и обессилить свою британскую секцию; с
другой стороны, глубокий социальный кризис британского капитализма толкнул
НРП резко влево; не заботясь ни о последовательности, ни о логике
обескураженный вконец Коминтерн обеими руками ухватился на этот раз за
предложенный ему союз.
Можно и должно было бы приветствовать и горячо поддерживать
сотрудничество НРП и компартии, если бы оно не было основано на умолчаниях,
недоговоренности и двусмысленности с обеих сторон.
О компартии Национальный Совет отзывается так: "Она революционна по
взглядам, как и мы". Это все, что мы узнаем по части оценки компартии и ее
политики. Каждый серьезный и вдумчивый рабочий неизбежно спросит: зачем же
две партии, если они придерживаются одинаково революционных взглядов? Этот
рабочий еще более удивится, когда узнает, что вожди одной из этих одинаково
революционных партий считают вождей другой партии "контрреволюционерами" и
"левыми социал-фашистами". Может быть, Национальный Совет НРП воздерживается
от критической оценки своего союзника, чтобы не подорвать самого союза? Но
союз революционных организаций, основанный не на открытой взаимной критике,
а на дипломатии будет опрокинут первым порывом политической бури, как
карточный домик.
Тезисы Национального Совета объясняют блок с компартией, во-первых, как
шаг на пути единого фронта, во-вторых, как этап на пути создания большой
революционной партии. Каждый из этих двух доводов имеет свой вес; но
поставленные механически рядом, они противоречат друг другу. Тезисы
повторяют, что единый фронт должен охватить все и всякие организации
пролетариата, поскольку они захотят принять участие в борьбе: Лейбор Парти,
трэд-юнионы, даже "кооперативную партию"193. Но мы хорошо знаем, притом не
из литературы, а из трагического опыта германской катастрофы, что Коминтерн
отвергает единый фронт с реформистскими ("социал-фашистскими")
организациями. Как же НРП собирается в союзе с компартией строить единый
фронт с реформистскими организациями: только снизу и под заранее
гарантированным руководством коммунистической бюрократии? На этот вопрос
ответа нет.
Упоминая вскользь о том, что блок с компартией уже оттолкнул вправо
некоторые секции "официального движения", Национальный комитет выражает
надежду на то, что такого рода предрассудки можно победить активным участием
в повседневной борьбе. То обстоятельство, что реакционные предрассудки
лидеров Лейбор Парти или Генерального совета трэд-юнионов не пугают вождей
НРП, делает последним только честь. К несчастью, однако, дело идет не только
о предрассудках. Когда коммунистическая бюрократия объявляет реформизм и
фашизм близнецами, то она дает не только ложную критику реформистских
вождей, но и законно возмущает реформистских рабочих. В тезисах говорится,
правда, что критика реформизма должна отвечать реальным обстоятельствам и
толкать реформистских рабочих вперед, а не отбрасывать их назад; но о
компартии в этой связи не упоминается ни словом. Как же быть все-таки с
теорией социал-фашизма? И как на этой теории строить политику единого
фронта? Замолчать подобные вопросы в резолюции не значит устранить их из
жизни. Открытая дискуссия могла бы, может быть, побудить компартию занять
правильную позицию, дипломатическая же уклончивость только накопляет
противоречия и подготовляет новую катастрофу при ближайшем массовом
движении.
Не определяя своего принципиального отношения к официальному коммунизму
(сталинизму), тезисы Национального совета останавливаются на полпути и в
своем отношении к реформизму. Критиковать реформистов надо как
консервативных демократов, а не как фашистов, но бороться с ними по этому
поводу надо отнюдь не менее непримиримо, ибо британский реформизм есть
сейчас главный тормоз на пути освобождения не только британского, но и
европейского пролетариата. Политика единого фронта с реформистами
обязательна, но пределы ее ограничены по необходимости частными задачами,
особенно же оборонительными боями. Не может быть и речи о том, чтобы
совершить социалистическую революцию путем единого фронта с реформистскими
организациями. Основная задача революционной партии состоит в том, чтобы
освободить рабочий класс от влияния реформистов. Ошибка бюрократии
Коминтерна не в том, что важнейшее условие победы пролетариата она видит в
руководстве революционной партии, - это безусловно правильно, - а в том,
что, будучи неспособна завоевать доверие рабочих масс в повседневной борьбе,
начиная в качестве меньшинства, со скромных ролей, она требует доверия
авансом, предъявляет пролетариату ультиматумы и взрывает попытки единого
фронта на том основании, что другие организации несогласны добровольно
вручить ей маршальский жезл. Это не марксистская политика, а бюрократический
саботаж. Надежная и устойчивая победа пролетарской революции - повторим еще
раз - возможна лишь при том условии, если революционная, т. е. действительно
коммунистическая, партия успеет до переворота завоевать прочное доверие
большинства рабочего класса. Этот центральный вопрос почти совершенно не
нашел освещения в тезисах. Почему? Из "такта" по отношению к союзнику? Не
только. Есть более глубокие причины. Недостаточная ясность тезисов в
отношении единого фронта вытекает из незаконченного представления о методах
пролетарской революции. Тезисы говорят о необходимости "вырвать контроль над
экономической системой и государством у капиталистического класса и передать
его рабочему классу". Как разрешить эту грандиозную задачу? На этот
центральный вопрос нашей эпохи тезисы отвечают голой фразой: "Это может быть
достигнуто только посредством единого действия рабочего класса". Борьба за
власть и диктатура пролетариата остаются абстракциями, которые без труда
растворяются в бесформенных перспективах единого фронта...
В области готовых революционных формул бюрократия британской компартии
вооружена неизмеримо лучше. В этом сейчас и состоит ее перевес над
руководством НРП. И надо прямо сказать: этот поверхностный, чисто формальный
перевес может в данных условиях привести к ликвидации НРП без какой бы то ни
было выгоды для компартии и революции. Объективные условия уже не раз
толкали в сторону британской секции Коминтерна десятки и даже сотни тысяч
рабочих; но руководство Коминтерна оказывалось способным лишь разочаровать
их и отбросить назад. Если бы сегодня вся Независимая рабочая партия в целом
вступила в ряды компартии, уже в течение ближайших месяцев треть новых
членов вернулась бы в Лейбор Парти, другая треть была бы исключена за
"примиренчество по отношению к троцкизму" и другие подобные же преступления,
наконец, последняя треть, разочарованная во всех своих ожиданиях, впала бы в
полный индифферентизм. В результате эксперимента компартия оказалась бы
более слабой и изолированной, чем сейчас.
Чтобы предохранить рабочее движение Англии от этой новой опасности, у
НРП есть только один способ: освободиться от всякой неясности и
недоговоренности в отношении путей и методов социалистической революции и
стать действительно революционной партией пролетариата. В этой области
незачем изобретать новое: все основное сказано, и хорошо сказано, первыми
четырьмя конгрессами Коминтерна. Вместо того чтобы кормиться
бюрократическими суррогатами эпигонов, нужно засадить всех членов НРП за
изучение резолюций первых четырех конгрессов Коминтерна. Этого одного,
однако, мало. Надо открыть в партии дискуссию по поводу уроков последнего
десятилетия, ознаменованного борьбой между сталинской бюрократией и левой
оппозицией. Содержанием этой борьбы явились важнейшие этапы мирового
революционного движения: экономические и политические задачи СССР; проблема
китайской революции; политика Англо-русского комитета; методы "третьего
периода"; теория социал-фашизма и политика единого фронта; вопросы партийной
демократии; причины германской катастрофы. Мимо этого грандиозного цикла
проблем нельзя пройти. Это не русские вопросы, а интернациональные194.
Революционная партия в нашу эпоху не может не быть интернациональной.
Каково же на этот счет положение НРП? Вступив в союз с компартией, НРП не
определила своей интернациональной позиции. Она порвала со Вторым
Интернационалом и заключила соглашение с Третьим, но она входит также в
"Трудовое объединение" левых социалистических партий. Это объединение, в
свою очередь, не однородно. В нем есть элементы, тяготеющие к большевизму,
но есть и элементы, тянущие к Норвежской рабочей партии, т. е., по существу,
к социал-демократии. Какую позицию во всех этих вопросах занимает НРП?
Собирается ли она разделить судьбу исторически уже осужденной бюрократии
Коминтерна; хочет ли попытаться удержаться на промежуточной позиции (это
значило бы окольными путями вернуться к реформизму) или же намерена принять
участие в построении нового Интернационала на основах, заложенных Марксом и
Лениным?
Для серьезного читателя ясно, что наша критика меньше всего внушена
враждебными чувствами к НРП. Наоборот, мы слишком ясно понимаем, что, если
бы эта партия бесславно сошла со сцены, делу социализма нанесен был бы новый
жестокий удар. Между тем такая опасность существует, и она не за горами. В
нашу эпоху нельзя долго задерживаться на промежуточных позициях. Спасти НРП
для пролетарской революции может только полная политическая ясность. Задача
этих строк - помочь революционной ясности проложить себе дорогу.
Л. Троцкий
28 августа 1933 г.
Резолюция пленума Интернациональной левой оппозиции
(большевики-ленинцы)195 по поводу конференции левых социалистических и
оппозиционных коммунистических организаций в Париже 27-28 авг[уста] 1933 г.
Проект
1. Самый факт конференции 14 партий, организаций и групп крайне
разнородного характера и направления явился результатом глубочайшего кризиса
социалистического и коммунистического движения, точнее сказать, плодом
крушения не только Второго, но - в другой исторической плоскости и по другим
причинам - и Третьего Интернационала.
2. Не может быть, разумеется, и речи о том, чтобы новый Интернационал
строился организациями, исходящими из глубоко различных и даже
противоположных принципиальных основ. Левая оппозиция принимала участие в
конференции под собственным знаменем с целью содействия принципиальному
размежеванию с реформистами и центристами и сближению действительно
однородных революционных организаций.
3. Единственно реальным, но зато исключительно важным результатом
конференции является Декларация, подписанная четырьмя организациями (левая
оппозиция, САП, две голландские партии: РСП и ОСП) и представляющая собой
первый открытый шаг на пути построения нового Интернационала на
принципиальных основах Маркса и Ленина.
4. Пленум отдает себе ясный отчет в том, что четыре названные
организации различного политического происхождения не могут в течение
нескольких дней достигнуть полного единства в основных принципах,
тактических методах и организационных приемах. Во всяком случае, достигнутый
результат дает достаточные основания рассчитывать на то, что дальнейшая
работа этих организаций над программным манифестом и тактическими
документами даст возможность не только обеспечить необходимое единомыслие,
но и привлечь под знамя нового Интернационала ряд других революционных
организаций и фракций.
5. Пленум считает необходимым немедленно приступить к выработке
программных документов и к созданию делового секретариата, который мог бы
уже в процессе редактирования манифеста и резолюций вступать в сношения с
сочувствующими организациями, дабы их мнения, предложения и критика могли
найти свое отражение в тексте программных документов.
6. Своему представителю в программной комиссии пленум поручает
руководствоваться теми основными соображениями, которые изложены в
Декларации большевиков-ленинцев, оглашенной на парижской конференции 27-28
августа196.
* * *
7. Что касается решений, вынесенных разношерстным большинством
конференции и насквозь проникнутых печатью этой разношерстности, то пленум
большевиков-ленинцев не считает возможным брать на себя за эти решения
политическую ответственность197. Поскольку вынесенные решения могут привести
к тем или другим практическим действиям (например, в деле бойкота
гитлеровской Германии), левая оппозиция готова, в соответствии с
обстоятельствами, принять в таких действиях активное участие, отвечающее ее
общим принципиальным позициям.
На почве практических действий левая оппозиция будет неизменно
стремиться к тесному сближению с наиболее родственными ей партиями и
организациями. Только при этом условии широкая и смелая политика единого
фронта во имя актуальных политических задач будет питать работу по
построению нового Коммунистического Интернационала.
* * *
Пленум призывает все секции интернациональной левой оппозиции отдать
себе ясный отчет в исторической важности сделанного шага.
Неотложная задача сейчас: придать "Декларации 4-х" как можно более
широкое распространение в коммунистических, социалистических, профсоюзных и
особенно юношеских рядах. Через газеты, прокламации, афиши, в речах и
беседах надо популяризовать и истолковывать смысл Декларации. Не щадя
усилий, надо поднимать пролетарский авангард на создание нового
Интернационала.
Декларация большевиков-ленинцев, оглашенная на конференции,
заканчивается словами: "Наша революционная ответственность неизмеримо
велика. Пусть же наша творческая работа поднимется на уровень этой
ответственности!" Отдадим себе ясный отчет в том, что эти слова остносятся
прежде всего к самим большевикам-ленинцам!
Пленум Интерн[ационального] Секр[етариата]
31 августа 1933 г.
24-го утром "Болгария" должна была прийти в Marseille199. По соглашению
(и за специальную плату)200 с пароходным обществом и властями друзььям
Л.Д.[Троцкого] разоешили до прихода п[аро]х[ода] в порт снять Л.Д.[Троцкого]
и Н.И.[Седову] с парохода на моторной лодке в открытом море. Капитан
парохода был обществом предупрежлден по радио. Местом высадки был выбран
друзьями Л.Д.[Троцкого] Касис в 15 (?) приблизительно километрах от
Marseilles. Моторную лодку друзья хотели снять в Сиота - еще дальше, в 6-8
километрах - с тем, чтобы не обращать на себя внимание в Касисе и дать
ложный след. В Сиота не удалось найти подходящей лодки. Таковую нашли в
Касис (владелец Panchetti...) Друзья совершили небольшую поездку по морю с
тем, чтобы испробывать качества лодки, ознакомиться с местом и пр. Лодку
сняли с 6-ти часов утра следующего дня. Не только о цели путешествия, но и о
направлении хозяину ничего не было сказано. Сняли лодку на полдня, дали
аванс (от него хозяин настойчиво отказывался), предложили запастись резервом
горючего. Друзья Л.Д.[Троцкого] в другом месте и в половине шестого утра на
двух автомобилях были уже в Касисе. Автомобили были поставлены в укромное
место вблизи места предполагаемой высадки. Хозяин пришел одновременно с
нами, не было матроса, но побежали будить. Между тем, мотор не хотел
работать. Крутил ручку хозяин (без особых усилий), изо всех сил крутили
друзья. Мотор не работал. Друзья начали волнваться. Один побежал искать
другую лодку, другой начал проверять с хозяином мотор [...]201 Удалось
обнаружить, что не действует зажигание. Поведение хозяина стало еще более
подозрительным (он давал совсем другие объяснения). Видно было, что он не
хочет ехать. По пристани взволнованно ходила его жена. Матрос также явно
умышленно (?) опаздывал...
Что случилось?
Вместе с 2-мя друзьями на лодке должен был ехать представитель Сюрте
Женераль202; задачей его было визировать паспорта приезжих и сообщить
Л.Д.[Троцкому] отмену постановления о высылке (1916 г.)203. Он заявил
хозяину о своем служебном положении. Тогда - и то не сразу, хозяин еще
повозился минут десять с мотором. Он хватил себя кулаком по голове и громко
выругался: "Эх, я, идиот, я... забыл дома угли (!) от динамо-машины". Тут же
все выяснилось. В эти же дни в Тулоне шел нашумевший процесс убийц
собственника моторной лодки, нанятый на прогулку, он был убит и лодка
продана. Panchelli, запуганный под впечатлением этого процесса, не спал всю
ночь и решил не ехать. Странный характер клиентов: 2 молодых человека, без
дам; необычный час поездки; распросы о том, может ли лодка уйти далеко в
море, ее ход и др[угие] вопросы не "туристического" характера - все это еще
более усилило подозрительность хозяина и матроса. Друзья были приняты за
возможных убийц. В этом он открыто признался.
[Л.Л.Седов]
[Август 1933 г.]
По поводу Парижской конференции 27-28 августа
Конференция закончилась. Мы не располагаем еще ни протоколами, ни даже
окончательным текстом резолюции. Тем не менее основные итоги уже можно
подвести. Итоги эти вполне благоприятны для левой оппозиции. Это лучше всего
проверяется сопоставлением того, чего мы ждали, с тем, что получили. В
предварительных обсуждениях и в переписке мы все сходились на том, что, если
нам удастся собрать под ясным и отчетливым документом в пользу нового
Интернационала четыре или хотя бы три подписи, это будет огромный шаг
вперед. Мы получили четыре подписи, на которые рассчитывали, под документом,
который составляет единственный реальный результат конференции и который
может и должен получить историческое значение.
Этого крупнейшего результата мы добились не благодаря каким-либо
случайным комбинациям или искусным маневрам (в этой области у нас были,
наоборот, кое-какие ошибки), а благодаря тому, что сделанный нами шаг
исторически назрел полностью. Несмотря на десять лет мировой травли и
клеветы против левой оппозиции; несмотря на то, что эта клевета оставила
следы даже в сознании противников сталинизма, в том числе в рядах
социал-демократических рабочих; несмотря на все это, три организации,
ведущие за собой несколько десятков тысяч рабочих, не нашли другого пути,
как объединиться с нами на общем документе, предлагающем долгую и упорную
борьбу. В стене, которая окружала левую оппозицию, пробита широкая брешь. Мы
можем с уверенностью ждать, что новые и новые организации и фракции,
толкаемые на революционный путь всей обстановкой, будут с каждым месяцем все
больше убеждаться, что единственное знамя, под которым может сплачиваться
пролетарский авангард, - это знамя большевизма-ленинизма.
Декларация четырех названа выше единственным серьезным плодом парижской
конференции. Что касается расплывчатых решений большинства, то они не имеют
будущего. Это не трудно понять, если остановиться на составе конференции.
Если делегаты четырех организаций, подписавших декларацию, составляли левое
крыло, то крайний правый фланг составляли представители Норвежской рабочей
партии, которая стремится к созданию скандинавского "Интернационала" путем
союза со шведской и датской социал-демократией и потому опасается
скомпрометировать себя соседством с коммунистами. Нужно быть безнадежно
наивным человеком или, еще хуже, беспринципным комбинатором, чтобы надеяться
на союз и сотрудничество с такого рода насквозь оппортунистической партией
или с теми мелкими группами, которые к ней тяготеют, как французские
пюписты, итальянские максималисты, каталонская федерация Маурина, польская
группа д-ра Крука204 или совсем юмористическая партия Штейнберга205 (бывшего
"наркома").
Урбанс представлял на конференции то немногое, что осталось от
Ленинбунда. Если Урбанс при всех своих добрых революционных намерениях
что-нибудь доказал за последние годы, так это свою полную неспособность к
коллективной работе, с одной стороны, и к систематическому мышлению, с
другой. Уже одна его смехотворная теория "государственного капитализма",
берущая за одни скобки СССР, Соед[иненные] Штаты, Германию Гитлера и Италию
Муссолини, исключает возможность совместной работы с ним по созданию нового
Интернационала.
Особняком стоят шведская Независимая коммунистическая партия (Кильбом)
и британская Независимая рабочая партия. Обе эти организации находятся на
перепутье. Шведская партия представляет собой слишком солидную рабочую
организацию, чтоб она могла следовать политике Брандлера-Тальгеймера,
основанной полностью на лакейской надежде: авось, Мануильский помилует и
призовет к власти. С другой стороны, партия Кильбома, по-видимому, еще
сильно заражена правыми тенденциями и особенно недоверием к левой оппозиции.
Мы спокойно будем выжидать дальнейшего развития этой организации. Нынешней
своей промежуточной позиции она удержать не может. Она должна будет сделать
выбор. Мы должны помочь ей сделать правильный выбор.
То же самое, хотя и в других условиях, относится к британской НРП. Если
партия Кильбома колеблется между правой и левой коммунистической оппозицией,
то НРП колеблется между Коминтерном и новым Интернационалом. Может быть, и
не сразу, но бюрократы Коминтерна неизбежно толкнут НРП на путь нового
Интернационала. Раньше или позже мы встретимся с этой партией, по крайней
мере, с ее революционным ядром.
Совершенно очевидно, что решения, вынесенные столь разношерстным
большинством, могут иметь лишь платонический, декоративный характер. Сейчас
есть немало охотников "осуждать" Второй Интернационал и кричать о его
банкротстве, чтобы на практике вести политику оппортунизма. Немало есть
охотников кричать о банкротстве Третьего Интернационала, чтобы на деле вести
политику закулисного кобминаторства, которая по духу очень близка
бюрократическому центризму. Передовым рабочим не только недостаточно голых
осуждений II и III Интернационалов, им мало и голого признания необходимости
нового Интернационала. Нужно ясно сказать, о каком Интернационале идет речь:
о реставрации жалкого "Интернационала" номер два с половиной или об
объединении международного пролетарского авангарда на основе революционной
программы, действительно отвечающей задачам нашей эпохи. Вырабатывать такую
программу в обществе Транмеля206, Луи Селье, Маурина [и] прочих или хотя бы
поддерживать фикцию общей с ними интернациональной организации значит вместо
необходимой спасительной ясности сеять хаос и идейную деморализацию.
Нельзя пройти мимо того, что два наших союзника (немецкая САП и
голландская ОСП) входят не только в блок четырех, подписавших Декларацию, но
и в Комитет большинства (наряду с двумя представителями британской НРП и
одним представителем норвежской партии). Мы, левая оппозиция, не можем ждать
и не ждем от этого комитета ничего положительного. Мы считаем явным
противоречием участие двух наших союзников (САП и ОСП) в Комитете. РСП
(партия тов. Снивлита) в Комитет не входит и считает крупной политической
ошибкой голосование представителя ОСП и САП за резолюцию большинства,
которая способна только сеять иллюзию и сбивать с пути. Но было бы
совершенно неправильным, если бы мы на этом основании отказались от
искренней попытки сотрудничества с названными двумя союзниками. Их участие в
блоке с нами есть завтрашний день. Их участие в "Комитете" есть вчерашний
день.
Революционная непримиримость состоит не в том, чтобы требовать
априорного признания нашего "руководства", предъявляя по каждому поводу
союзникам ультиматумы и грозя разрывом, снятием подписей и проч. Такие
приемы мы предоставляем, с одной стороны, сталинским бюрократам, с другой -
некоторым нетерпеливым союзникам. Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что
разногласия между нами и нашими союзниками возникнут еще не раз. Но мы
надеемся, более того, мы уверены, что ход событий обнаружит на деле
невозможность участвовать одновременно в принципиальном блоке четырех и
беспринципном блоке большинства. Не прибегая ни к каким неуместным
"ультиматумам", мы сохраняем, однако, за собой полное право не только
выступать под собственным знаменем, но и открыто высказывать нашим союзникам
наше мнение по поводу того, что мы считаем их ошибками. От союзников мы ждем
такой же прямоты. Наш союз от этого только окрепнет.
* * *
На очереди стоит сейчас выработка программного документа. Манифест
нового Интернационала должен дать общую картину современного
капиталистического мира (как и Советского Союза), его экономики, политики и
международных отношений. Все потрясения нашей эпохи (войны, кризисы,
припадки фашистского варварства) должны быть объяснены как результат
запоздания пролетарской революции. Ответственность за запоздание должна быть
возложена на Второй и на Третий Интернационалы. Особая глава манифеста
должна быть посвящена картине упадка обоих Интернационалов. Вывод: задачи
пролетарской революции, как и задачи спасения СССР требуют создания нового
Интернационала. Заключительные главы должны наметить программу борьбы нового
Интернационала.
Выработка такого документа есть задача ближайших двух-трех месяцев.
Достойно разрешить столь ответственную задачу можно только коллективным
путем. Необходимо, чтобы все секции левой оппозиции, прежде всего в лице
своих правлений, высказались, какие идеи, принципы, лозунги, требования они
считали бы необходимым включить в манифест. Хотя дело идет о документе
интернационального характера, но в нем должны найти выражение и наиболее
важные национальные задачи. Крайне желательна присылка различных
политических документов и вообще письменных и печатных материалов, которые
могут помочь при выработке тех или других частей манифеста.
* * *
Секции левой оппозиции приложат, разумеется, все свои силы к тому,
чтобы как можно шире распространить и популяризировать Декларацию четырех.
Десятки тысяч, сотни тысяч революционных рабочих вздохнут с облегчением,
узнав, что есть выход из политического тупика. Надо ковать железо, пока
горячо!
Г. Гуров
1 сентября 1933 г.
3 сент[ября] 1933 [г.]
Милая, родная Наталочка, как мне мучительно хочется иметь твою старую
карточку, нашу общую карточку, когда мы были молоды, но особенно твою...
Милая, родная Наталочка, ты в Париже - Раймон [Молинье] привез мне письмо
твое, я очень спешно прочитал его, так как Р[аймон] уезжает через полчаса к
поезду, - я спешу написать тебе несколько строк... День твоего отъезда был
неблагоприятный, нездоровилось, сильно потел... Заходил в твою комнату,
искал тебя, трогал твои вещи... принял немного adalin'у на ночь, - второй
день был тоже не очень хорош... Сегодня гораздо лучше... У меня Штернберг,
три дня подряд, большие разговоры, много лишней болтовни, но в общем
полезно, мы начали совместно писать Манифест, он написал здесь 10 стр[аниц],
которые я разошлю: это начало, а главное связывает САП, втягивает их в "4
Инт[ернационал]". Был у меня сегодня Куродо208 - часа два говорили о
политике, час - о рыбной ловле и об охоте (он знаток дела!).
Жанна209 и Вера210 очень ухаживают за мной, чересчур, готовят
изысканные обеды и пр[очее]. С Левой211 был пока мало (Штернберг, Куродо,
диктовка!).
Милая Наталочка, то, что у меня отмирает память на лица (и раньше
слабая) очень остро иногда тревожит меня. Молодость давно отошла... но я
неожиданно заметил, что и воспоминание о ней отошло: живое воспоминание о
лицах... твой образ, Наталочка, молодой, мелькает и исчезает, я не могу его
фиксировать, остановить... Очевидно, большое влияние на нервную систему и на
память оказали все же годы травли... А в то же время умственно я не чувствую
себя уставшим или ослабевшим. Очевидно, мозг стал скупым, экономным, - и
вытесняет прошлое, чтобы справиться с новыми задачами. Я часто в постели,
прежде чем уснуть... уже совсем засыпая... делаю усилие припомнить твое лицо
на лестнице rue Lalando, 4212 - где я тебя первый раз увидел - первый раз,
Наталочка - мелькнет чистое свежее нежное лицо с пушком, со внутренней
духовной жизнью под кожей... страстное и целомудренное лицо - мелькнет, как
радостное пятно, и исчезнет... Милая, милая моя.
Надо кончать... еще только 5 минут остается. Не беспокойся обо мне. Мне
лучше. Надеюсь, скоро доктор придет. Погода стоит хорошая. Питаюсь хорошо,
довольно много фруктов.
Обнимаю твою голову, целую твои ручки, лечи их, Наталочка, лечи хорошо,
не спеши, милая, родная.
Твой [Л.Д.Троцкий]
Посылаю не перечитывая
После короткого промежутка я снова возвращаюсь к политике Независимой
рабочей партии. Повод для этого дает Заявление делегации НРП на парижской
конференции: оно позволяет вынести ясное представление, как об общем
направлении НРП, так и о той стадии, на которой она ныне находится.
Делегация считает необходимым созвать мировой конгресс "всех"
революционных партий, начиная с тех, которые примыкают к Третьему
Интернационалу. "Если Третий Интернационал окажется неспособен изменить свою
тактику и организацию, наступит время заняться образованием нового
Интернационала". В этой фразе выражена самая суть нынешней политики НРП.
Сдвинувшись решительно влево, в сторону коммунизма, члены этой партии не
хотят верить, что Коммунистический Интернационал, располагающий
многочисленными кадрами, материальными и техническими средствами, погиб для
революционного движения. Надо сделать, говорят они, еще одну проверку того,
способен или неспособен Коминтерн изменить свою политику.
Такая постановка вопроса неправильна, даже наивна. Способность или
неспособность партии определяется не на конгрессе, где на один-два дня
съезжаются разные группы и организации, а в повседневной борьбе, особенно же
в дни больших опасностей, ответсвенных решений и массовых действий. После
победы Гитлера, за которую Коминтерн несет прямую ответственность,
руководство Коминтерна не только не исправило своей политики, наоборот,
усугубило ее гибельные методы. Эта историческая проверка весит в тысячу раз
больше, чем все те заявления, которые представители Коминтерна могли бы
сделать на каком бы то ни было конгрессе. Нельзя забывать, что конгрессы
представляют собой элементы "парламентаризма" в самом рабочем движении.
Будучи неизбежен и необходим парламентаризм не может дать ничего
принципиально нового, сверх того, что реально завоевано в массовой борьбе.
Это относится не только к парламентаризму буржуазного государства, но и к
"парламентским" учреждениям самого пролетариата. Надо ориентироваться по
реальной деятельности рабочих организаций и не ждать никаких чудес от
проектируемого мирового конгресса.
Левая оппозиция в течение десяти лет (1923-1933) действовала как
фракция Коминтерна, надеясь своей систематической критикой и своим активным
участием в жизни Коминтерна и его секций добиться оздоровления его политики
и его режима. У левой оппозиции имеется, таким образом, грандиозный опыт
интернационального характера. Не было ни единого большого исторического
события, которое не вынуждало бы левую оппозицию противопоставлять свои
лозунги и методы лозунгам и методам бюрократии Коминтерна. Борьба вокруг
вопросов советского хозяйства и режима ВКП по поводу китайской революции,
Англо-русского комитета и проч. и проч. долго оставалась сравнительно
малоизвестной рабочим партиям Запада213. Но две главы борьбы прошли на
глазах передовых рабочих всего мира: они относятся к теории и практике
"третьего периода" и стратегии Коминтерна в Германии.
Если левую оппозицию можно в чем-либо обвинить, то никак не в
нетерпеливом разрыве с Коминтерном. Только после того как германская партия,
собиравшая миллионы голосов, оказалась неспособной противопоставить Гитлеру
хотя бы малейшее сопротивление, а Коминтерн отказался признать не только
ложность своей политики, но и самый факт поражения пролетариата (на самом
деле победа Гитлера есть величайшее поражение пролетариата в мировой
истории!) и заменил анализ собственных ошибок и преступлений новой кампанией
травли и клеветы против действительных марксистов, - только после этого мы
сказали: этих людей ничто уже больше не спасет. Для мирового пролетариата
германская катастрофа и роль в ней Коминтерна неизмеримо важнее, чем всякие
организационные маневры, конгрессы, уклончивые заявления, дипломатические
соглашения и проч. Исторический суд над Коминтерном произнесен. Апелляции на
приговор нет.
Членам НРП, которая только недавно стала на революционный путь, история
Коминтерна почти незнакома. К тому же ни одна организация не учится только
по книжкам и архивам. НРП хочет самостоятельно проделать опыт, который уже
проделан другими в гораздо более широком масштабе. Если дело ограничилось
только потерей нескольких месяцев, с этим можно было бы примириться,
несмотря на то, что каждый месяц в наше время стоит иных годов. Опасность,
однако, в том, что, стремясь "проверить" Коминтерн путем сближения с ним,
НРП сама может незаметно для себя стать на путь Коминтерна и - погубить
себя.
Важнейшим вопросом пролетарской политики в Великобритании, как и в
большинстве других старых капиталистических стран, остается вопрос о
профессиональных союзах. Ошибки Коминтерна в этой области неисчислимы.
Немудрено: неспособность партии установить правильные отношения с классом
ярче всего обнаруживаются в области профессионального движения. Вот почему я
считаю необходимым подробнее остановиться на этом вопросе.
Профессиональные союзы сложились в период роста и подъема капитализма.
Они имели своей задачей повышение материального и культурного уровня
пролетариата и расширение его политических прав. Эта работа, насчитывающая
за собой в Англии более столетия, придала трэд-юнионам в среде пролетариата
огромный авторитет. Упадок британского капитализма в условиях заката мировой
капиталистической системы подорвал почву под реформистской работой
трэд-юнионов. Капитализм может дальше держаться, только снижая уровень жизни
рабочих. Профессиональные союзы должны в этих условиях либо превратиться в
революционные организации, либо стать помощниками капитала в усиленной
эксплуатации рабочих. Трэд-юнионистская бюрократия, которая благополучно
разрешила свой собственный социальный вопрос, стала на второй путь. Весь
накопленный авторитет трэд-юнионов она направила против социалистической
революции и даже против всяких попыток рабочих сопротивляться наступлению
капитала и реакции.
Важнейшей задачей революционной партии стало отныне: освободить рабочих
от реакционного влияния трэд-юнионистской бюрократии. В этой решающей
области Коминтерн обнаружил полную несостоятельность. В 1926-1927 годах,
прежде всего в период стачки углекопов и генеральной стачки, следовательно,
во время худших измен Генерального совета трэд-юнионов, Коминтерн униженно
заискивал перед высокопоставленными штрейкбрехерами, прикрывал их своим
авторитетом перед массами и помог им удержаться в седле: так был нанесен
смертельный удар "движению меньшинства". Испугавшись плодов своей работы,
бюрократия Коминтерна ударилась в крайность ультрарадикализма. Гибельные
сумасбродства "третьего периода" порождены были стремлением маленького
коммунистического меньшинства действовать так, как если бы за ним стояло
большинство. Изолируя себя все более от рабочего класса, компартия
противопоставила трэд-юнионам, охватывающим миллионы рабочих, свои
собственные профорганизации, очень покорные руководству Коминтерна, но
отделенные пропастью от рабочего класса. Лучшей услуги трэд-юнионистской
бюрократии нельзя было оказать! Если бы она располагала Орденом Подвязки,
она должна была бы украсить им всех вождей Профинтерна и Коминтерна.
Трэд-юнионы выполняют сейчас, как сказано, не прогрессивную, а
реакционную роль. Но они все еще охватывают миллионы рабочих. Не надо
думать, что рабочие слепы и не видят изменения исторической роли
трэд-юнионов. Но что делать? Революционный выход жестоко скомпрометирован в
глазах левого крыла рабочих зигзагами и авантюрами официального коммунизма.
Рабочие говорят себе: трэд-юнионы плохи, но без них станет, пожалуй, еще
хуже. Это психология тупика. Тем временем трэд-юнионная бюрократия все
смелее преследует революционных рабочих, все более нагло заменяет внутреннюю
демократию самоуправством клик, превращая по существу трэд-юнионы в своего
рода концентрационные лагеря для рабочих при падающем капитализме.
В этих условиях легко возникает мысль: нельзя ли перескочить через
трэд-юнионы? Нельзя ли заменить их какими-либо свежими, неподкупными
организациями вроде революционных профсоюзов, заводских комитетов, Советов и
прочего? Приципиальная ошибка подобных попыток состоит в том, что большую
политическую проблему: как освободить рабочие массы от влияния бюрократии
трэд-юнионов - они подменяют организационными экспериментами. Недостаточно
указать массам новый адрес. Надо найти массы там, где они находятся, и
повести их за собой.
Нетерпеливые "левые" говорят иногда: завоевать трэд-юнионы все равно
невозможно, ибо бюрократия полностью подчиняет внутренний режим организации
интересам своего самосохранения, прибегая к низменным уловкам, насилиям и
прямым мошенничествам в духе парламентской олигархии в эпоху гнилых
местечек214. К чему же тратить напрасно время и силы? Рассуждение это
сводится в сущности к отказу от действительной борьбы за массы под предлогом
порочного характера трэд-юнионной бюрократии. По этому пути можно пойти и
дальше: не отказаться ли в самом деле вообще от революционной работы ввиду
репрессий и провокаций со стороны государственной бюрократии? Приципиальной
разницы здесь нет, ибо бюрократия трэд-юнионов окончательно стала частью
капиталистического аппарата, хозяйственного и государственного. Нелепо
думать, что против трэд-юнионистской бюрократии удастся работать с ее
собственной помощью или хотя бы с ее согласия. Поскольку она защищается
травлей, преследованиями, исключениями, прибегая нередко к помощи
государственной власти, надо уметь работать в трэд-юнионах конспиративно,
находя общий язык с массой, но не выдавая себя преждевременно бюрократии.
Как раз в нынешнюю эпоху, когда реформистская бюрократия пролетариата сама
превратилась в экономическую полицию капитала, революционная работа в
профсоюзах, разумно и систематически поставленная, может дать решающие
результаты в сравнительно короткий срок.
Этим мы вовсе не хотим сказать, что революционной партии обеспечено
полное овладение трэд-юнионами для целей социалистического переворота.
Вопрос стоит не так просто. Аппарат трэд-юнионов завоевал себе огромную
независимость от масс. Бюрократия имеет возможность удерживать свои позиции
долгое время после того, как настроение масс повернется против нее. Но
именно такое положение, когда масса уже враждебна трэд-юнионной бюрократии,
а бюрократия имеет еще возможность фальсифицировать мнение организации и
саботировать перевыборы, как нельзя более благоприятно для создания
заводских комитетов, Советов и других организаций ad hoc215, т. е. для
неотложных потребностей данного момента. Даже в России, где профессиональные
союзы и в отдаленной степени не имели могущественной традиции британских
трэд-юнионов, Октябрьский переворот произошел при преобладании меньшевиков в
правлении профсоюзов. Потеряв массы, эти правления были еще способны
саботировать перевыборы аппарата, но уже бессильны саботировать пролетарскую
революцию.
Подготовлять уже сейчас мысль передовых рабочих к созданию заводских
комитетов и Советов в момент острого перелома обстановки совершенно
необходимо. Но было бы величайшей ошибкой практически "играть" с лозунгом
заводских Советов, утешая себя "этой идеей" за отсутствием реальной работы и
реального влияния в трэд-юнионах. Противопоставить существующим трэд-юнионам
абстракцию Советов значит восстановить против себя не только бюрократию, но
и массы и тем лишить себя возможности подготовить почву для созданию
Советов.
Коминтерн приобрел на этот счет немалый опыт: создавая послушные, т. е.
чисто коммунистические, профсоюзы, он враждебно противопоставил свои секции
рабочим массам и обрек себя на полное бессилие: такова одна из важнейших
причин крушения германской компартии. Правда, британская компартия,
насколько я осведомлен, возражает против лозунга рабочих Советов при
настоящих условиях. Внешним образом это похоже на реалистическую оценку
обстановки. На самом деле британская секция Коминтерна отрицает лишь одну
форму политического авантюризма в пользу другой, более истерической. Теория
и практика социл-фашизма и отрицание политики единого фронта создают
непреодолимые препятствия для работы в трэд-юнионах, ибо каждый трэд-юнион
есть, по самому существу своему, арена длительного единого фронта
революционных партий с реформистскими и с беспартийными массами. Поскольку
британская компартия, даже после германской трагедии, оказалась неспособной
переучиться и перевооружиться, постольку союз с ней может потянуть на дно и
НРП, которая только недавно вступила в период революционной учебы.
Лжекоммунисты сошлются, конечно, на последний конгресс трэд-юнионов,
который заявил, что не может быть общего фронта с коммунистами против
фашизма. Было бы, однако, величайшим легкомыслием принимать эту мудрость за
последний вердикт истории. Трэд-юнионные бюрократы могут позволять себе
такие хвастливые формулы только потому, что им непосредственно не угрожает
сейчас ни фашизм, ни коммунизм. Когда над головой трэд-юнионов окажется
занесен молот фашизма, то при правильной политике революционной партии массы
трэд-юнионов проявят неудержимое стремление к союзу с революционным крылом и
увлекут за собой на этот путь даже известную часть аппарата. Наоборот, если
бы коммунизм превратился в решающую силу, угрожая Генеральному Совету
потерей мест, почестей и доходов, то господа Ситрин и К╟ заключили бы блок с
Мосли и К╟ против коммунистов. Так, русские меньшевики и эсеры в августе
1917 года совместно с большевиками дали отпор генералу Корнилову. Через два
месяца, в октябре, они уже боролись рука об руку с корниловцами против
большевиков. А в первые месяцы 1917 года, когда господа реформисты были еще
сильны, они декламировали точь-в-точь, как Ситрин и К╟, - о невозможности
для них союза ни с правой, ни с левой диктатурой.
Революционная пролетарская партия должна быть спаяна ясным пониманием
своих исторических задач: это предполагает научно обоснованную программу. В
то же время революционная партия должна уметь создать правильные отношения с
классом: это предполагает политику революционного реализма, одинаково
далекую от оппортунистической расплывчатости и от сектантской замкнутости.
Под углом зрения этих двух критериев, внутренне связанных между собой, НРП
должна пересмотреть свои отношения к Коминтерну, как и ко всем другим
течениям и организациям рабочего класса. Дело идет прежде всего о судьбе
самой НРП.
Л. Троцкий
4 сентября 1933 г.
6 сент[ября] 1933 [г.]
Милая моя Наталочка, второго письма нет от тебя, я жду, что скажут
доктора... Наш доктор приехал сюда вчера, - сегодня он меня исследовал
впервые, занялся всякими анализами и пр[очее]. Он очень, очень внимателен и,
по-видимому, серьезный врач, знает свое дело, - а главное очень-очень хочет
сделать все, что можно, крайне добросовестно организует дело всяких
анализов, все мои рассказы (о болезнях) стенографирует для себя. Мне
приятно, что свой человек, преданный, бескорыстный... Он поселился в
пансионе возле нас и собирается оставаться столько времени, сколько
понадобится для наблюдения. Уже в Париже, по дороге сюда, он подготовил себе
лабораторию для исследований... Таким образом, Наталочка, с этой стороны ты
совершенно не должна беспокоиться: лучших условий вообще не может быть -
хороший и преданный врач, который занят только мною. Это значит, что ты
должна теперь в своих планах руководствоваться исключительно соображениями о
твоем собственном здоровье, отнюдь не спешить приехать сюда. Самое лучшее
было бы, если бы ты из Парижа переехала прямо на новую квартиру216. Во
всяком случае необходимо, чтоб ты оставила за собой последнее слово в
отношении квартиры, то есть ты должна до подписания договора с хозяином
одобрить выбор. Переедем мы прекрасно без тебя. Мне трудновато писать, так
к[ак] у меня пальцы исколоты (для анализа крови)... (Сердце и легкие в
хорошем состоянии!)
Я ограничиваюсь сегодня немногими строками. Поэтому все очень хорошо.
Жанна и Вера очень внимательны. У Левы все хорошо. Саре217 лучше.
Твой Л[ев] Очень крепко целую твои руки, пусть они поправляются и будь
здорова, не спеши.
[Л.Д.Троцкий]
1. Достижения и затруднения советского хозяйства
Дала ли хозяйственная работа советского правительства успех или,
наоборот, привела к неудаче? За этим вопросом скрывается другой:
действительны ли вообще экономические методы советского государства?
Читатель ждет обычно односложного ответа: да или нет. Мы отказываемся дать
такой ответ. Построение нового общества не есть разрешение изолирванной
статистической или технической задачи. Дало идет о плановом приспособлении
всех отраслей хозяйства друг к другу и всех их вместе - к человеческим
потребностям. Согласовывать приходится не статические, а динамические
величины. Для такого рода задачи ни одна книжка, ни один человеческий мозг -
ни даже "трест мозгов" - не заключает в себе готовых формул. Одной лишь
творческой фантазии, хотя бы и вооруженной техническими расчетами
специалистов, здесь недостаточно. Дело идет о жизни общества в целом, о
самых глубоких его функциях, о самых элементарных его потребностях.
Достигнуть государственной гармонии - хотя бы и на началах коллективной
собственности и планового руководства, охватывающего все стороны хозяйства,
- можно только в результате неопределенно долгого периода усилий, опыта,
ошибок, кризисов, реформ и перестроек.
Как распределить живую рабочую силу нации между разными отраслями
хозяйства? Какую единицу измерения принять для человеческих потребностей?
Какую часть народного дохода предназначить на потребление и какую выделить
для расширения производства? Как распределить потребительный фонд между
городом и деревней; между разными категориями промышленного труда и
администрации? Эти основные вопросы едва намекают на гигантские трудности
системы планирования, которая в своем идеальном достижении должна
представлять конвейер, охватывающий все производительные функции общества в
бесконечной сложности их внутренних взаимоотношений.
Обозревая задачи планирования, нельзя оставлять в стороне вопрос,
который имеет, в последнем счете, решающее значение: мировое распределение
труда. Поскольку планирование есть дело рук правительственных органов, оно
по необходимости ограничивается, по крайней мере на данной стадии,
государственными границами. Между тем производительные силы человечества
давно переросли национальные рамки. В пределах одного государства нельзя
планировать экспорт и импорт. Повышение хозяйственного уровня СССР не
ослабляет, а, наоборот, усиливает его связь с мировым рынком. Здесь система
планирования упирается в альтернативу: автаркия218 или расширение радиуса
планирования на другие государства, на всю нашу планету. Идея автаркии во
всех своих разновидностях, в том числе и идея замкнутого социализма в
отдельной стране, является реакционной утопией. Человечество не откажется от
мирового разделения труда. Остается расширение планирования за пределы
национальных границ путем соглашения национальных планов. Проблема
исключительной трудности и длительности.
Было бы в корне ошибочно понимать наши слова как скептицизм в отношении
планового начала. Нет, мы видим в нем единственный творческий принцип нашей
эпохи. Но мы решительно отвергаем дилетантски-спортивное отношение к вопросу
о построении социалистического хозяйства. В короткий, намеченный по
произволу срок этой задачи разрешить нельзя: тут требуется работа поколений.
Если в такой оценке и есть элемент скептицизма, то он направлен не против
возможностей и способностей человечества, а против неумеренных претензий
бюрократии.
Сказанным определяется до некоторой степени наше отношение к
результатам первого пятилетнего плана и к перспективам второго. Трудно
сказать, кто более насилует действительность: те ли, которые трубят о
безукоризненном выполнении первой пятилетки, или те, которые кричат о ее
полном провале. По самой сути дела не могло быть и речи о том, чтобы первая,
еще крайне примитивная, гипотеза планового хозяйства на 5 лет вперед, -
уравнение с огромным количеством неизвестных, - оказалась "выполнена" в
буквальном смысле слова. Действительный процесс выполнения навсегда
останется тайной как вследствие полной переделки плана в процессе его
выполнения, так и вследствие отсутствия устойчивой денежной единицы для
ценностного измерения достигнутых результатов. Отчасти под действием
недоброжелательной критики противников, отчасти под влиянием внутренних
политических потребностей, советские власти сделали для себя вопрос[ом]
престижа утверждать, будто план выполнен почти на сто процентов. Но почему
же, возражают злорадно - и к сожалению, не без основания - многочисленные
противники, уровень жизни масс столь далеко отстоит от норм, намеченных
планом? Откуда острые продовольственные и иные затруднения?
Если подходить к результатам первой пятилетки с точки зрения
промышленно-технических достижений: новых заводов, энергетических станций и
проч., то материальные результаты, даже независимо от статистических
показателей, способны поразить воображение. В сущности, человечество впервые
увидело, какие гигантские возможности таит в себе современная техника, даже
по отношению к крайне отсталой стране, при условии централизованного и
планового применения рабочей силы. Если, однако, подойти к делу с точки
зрения повседневных потребностей населения, то не трудно прийти к
пессимистическим выводам. Этот контраст свидетельствует о глубоких
внутренних диспропорциях хозяйства, отчасти унаследованных от прошлого,
отчасти явившихся результатом неправильного распределения сил и средств.
Нельзя забывать ни на минуту, что плановое руководство является обоюдоострым
оружием: оно может преодолевать диспропорции хозяйства, но способно и
накоплять их. Сосредоточив в своих руках все рычаги хозяйственного
управления, государство может достигать на одном полюсе головокружительных
результатов, оставляя на другом полюсе без удовлетворения самые насущные
нужды. Это не довод против планового начала. Но это довод в пользу
критического отношения к плановому началу.
Степень успешности первой пятилетки определяется, в частности, тем, в
какой мере она подготовила условия для нового плана. На этот счет было
посеяно особенно много иллюзий. Вторая пятилетка была первоначально
рассчитана на совершенно фантастические темпы (30-40%) ежегодного прироста
национального дохода! Автор этих строк, начиная с 1929 года, предупреждал в
печати, что преувеличенные ритмы первой пятилетки должны неизбежно накопить
диспропорции, за которые придется расплачиваться резким снижением роста во
второй пятилетке. В 1932 году мы предлагали отодвинуть приступ ко второй
пятилетке, посвятив 1932 год генеральному ремонту советского хозяйства, т.
е. заполнению пробелов, смягчению диспропорций, преодолению противоречий.
Предложение формально не было принято Москвой. Но фактически второй
пятилетний план не применяется, - вряд ли он существует сегодня даже на
бумаге! Ритмы хозяйственного роста чрезвычайно снижены. Понадобятся
серьезные реформы в советском хозяйстве и в самих методах планирования,
чтобы сделать возможным дальнейший устойчивый рост при высоких
коэффициентах. Только очень поверхностные или заведомо пристрастные критики
могут в этих приливах и отливах хозяйственного процесса, как и в ошибочных
расчетах советской бюрократии, открывать "банкротство" планового хозяйства.
Нельзя формирование нового общественного режима оценивать, как спортивный
рекорд!
2. Политика СССР и Соединенные Штаты Америки
Самая реалистическая оценка результатов пятилетки и всего вообще
советского хозяйства может быть выражена, по нашему мнению, в такой фразе:
уже один тот факт, что первый опыт государственного планирования в отсталой
и изолирванной стране не закончился крушением, а открыл новые возможности,
представляет собой несомненную историческую победу. Принципиальное значение
победы будет тем неоспоримее, чем меньше мы будем преувеличивать размеры
конкретных хозяйственных достижений.
Прежде всего надо помнить, что Советскому Союзу, наследнику нищеты и
варварства, пришлось при помощи плановых методов бороться за тот
материальный уровень, который в передовых капиталистических странах был
превзойден уже в условиях свободной конкуренции. И сегодня еще Советы по
размерам национального дохода на душу населения чрезвычайно отстают от
передовых стран, особенно от Соединенных Штатов. Нет надобности пояснять, в
какой мере экономическая и культурная отсталость затрудняет и замедляет
применение планового начала.
Наибольшие трудности оказались, разумеется, в области сельского
хозяйства. Здесь же совершены и наибольшие ошибки. Раздробленность и
примитивность крестьянского производства открывали широкий простор для
административных опытов и увлечений. Эпоха их далеко еще не закончилась и
сегодня. Процент коллективизированных крестьянских хозяйств превосходит
первоначальную плановую цифру (20%) по крайней мере в три раза; но о
повышении крайне низкой производительности сельскохозяйственного труда,
несмотря на далеко продвинувшуюся машинизацию, пока еще говорить не
приходится. Не разрешенной остается и задача распределения дохода, которая
имеет решающее значение для производства вообще, для сельского хозяйства в
особенности: именно способ распределения готовых продуктов должен давать
стимул к повышению производительности труда. Коллективизация в целом не
вышла еще из стадии первых опытов. Приходится пожалеть, что для этих опытов
сразу взяты были слишком широкие масштабы.
По общему правилу можно, следовательно, сказать, что успехи
планирования наиболее очевидны в тех областях, где решающую роль играет
централизованная государственная инициатива при активной поддержке наиболее
передовых частей рабочего класса. Наименьшие экономические эффекты пятилетка
дала пока в тех областях, которые требуют участия больших человеческих масс,
особенно крестьянских, и предполагают систематическое повышение их
культурного и технического уровня. Противоречие между городом и деревней
есть самая тяжкая часть наследства царизма, который сочетал в своей
экономике кочевое варварство с новейшей техникой. Рост советской
промышленности подготовил первые предпосылки для реорганизации замледелия и
оздоровления взаимоотношений города и деревни в будущем. Но самые успехи
промышленности были приобретены ценою обострения взаимоотношений между
городом и деревней в настоящем. Здесь приходится расплачиваться не только за
историческое прошлое, но и за свежие грехи советской бюрократии, которая
слишком торопливо замещает культурно-экономические факторы чисто
административными.
По этой линии развертываются в течение последних лет глубокие
разногласия между так называемой "оппозицией", к которой принадлежит автор
этих строк, и правящей ныне фракцией. Новый общественный строй не может
быть, по нашему несокрушимому убеждению, создан по готовым чертежам
бюрократии. План есть только рабочая гипотеза. Выполнение плана означает
неизбежно его радикальную переделку теми массами, жизненные интересы которых
находят свое выражение в плане. Бесконтрольная бюрократия будет неизбежно
накоплять противоречия и диспропорции. Только организованное трудящееся
население, активно участвующее в выработке и проведении плана, способно
своевременно сигнализировать об его недостатках и достигать их исправления.
Плановое начало без действительной активной и гибкой советской демократии в
городе и деревне таит в себе величайшие опасности административного
авантюризма. Острые продовольственные и иные затруднения должны быть
признаны непосредственным результатом происшедшей за последние годы
бюрократизации советского режима. Но эта большая тема, в которой экономика
связывается тесным узлом с политикой, не входит непосредственно в рамки
нашей статьи.
Ждать уже в ближайшие месяцы и годы осуществления экономической
гармонии на территории бывшей царской России было бы наивнейшей утопией.
Утверждать, что в СССР уже "осуществлен социализм" значит издеваться над
фактами и идеями. Главная работа еще впереди. Противоречия и кризисы еще
неизбежны. Чтобы не впасть в малодушие и уныние, нужно успехи и неудачи
планового строительства рассматривать в большой исторической перспективе,
измеряющейся не годами, а рядом десятилетий.
Либеральный капитализм в эпоху своего подъема и расцвета разрешил
проблему хозяйственных пропорций посредством свободной игры спроса и
предложения и периодических колебаний конъюнктуры. Современный,
монополистский капитализм при всем могуществе своих технических средств
беспомощно уперся в проблему пропорций, которая стоит перед ним как проблема
"сбыта". Национализация средств производства и обращения создала в СССР
предпосылки для планового разрешения проблемы пропорций. Автоматическая игра
спроса и предложения заменяется учетом, статистическим предвидением,
административным руководством. Материальные и психологические трудности не
исчезли при этом, а оказались переведены на язык планового руководства. Если
капитализм складывался и рос в течение столетий, то новое плановое хозяйство
требует по крайней мере нескольких десятилетий, чтобы выработать и проверить
свои основные методы и воспитать необходимые кадры руководителей и
исполнителей. Задача вполне разрешима - не нужно только объявлять ее уже
разрешенной.
Она тем менее может считаться разрешенной, что, несмотря на
национализацию средств производства и монополию внешней торговли, Советский
Союз отнюдь не отделен от остального мира непроницаемой стеной. Ход его
экономического строительства в огромной степени зависит от того, что
станется в течение ближайших десятилетий с хозяйством Европы и всего мира,
которое бьется ныне в конвульсиях ужасающего кризиса. Здесь мы подходим
вплотную к вопросу о возможных экономических взаимоотношениях Советского
Союза и Соединенных Штатов С[еверной] Америки.
При коренном различии социальных систем американское хозяйство имеет с
советским хозяйством две общие черты: грандиозность масштабов и
концентрированный характер средств производства, по крайней мере в
промышленности. При смелости и проницательности с обеих сторон экономическое
сотрудничество может получить на этих основах небывалый в истории размах.
Новые хозяйственные методы, применяемые сейчас в Соед[иненных] Штатах,
основаны на государственном планировании при сохранении частной
собственности на средства производства219. Входить в оценку этих методов
здесь не место. Проверка будет дана опытом. Ясно, однако, что даже при самых
благоприятных результатах опыта внутреннее планирование должно упереться в
вопросы внешней торговли. Поддается ли она контролю разума? Лондонская
конференция220 дала на этот счет красноречивый ответ. Отказаться от развития
экспорта означало бы для Соед[иненных] Штатов отказаться от развития вообще.
Между тем на карте мировой торговли есть сектор, который допускает
планирование уже сейчас. Это торговля с СССР. С карандашом в руках можно
наметить схему взаимоотношений между двумя гигантскими государствами,
гипотетический план обмена, развертывающегося по системе спирали.
При всех недочетах и противоречиях советское хозяйство позволяет
гораздо лучше заглядывать вперед, чем, скажем, насквозь больное хозяйство
Германии. У американского правительства, которое силою вещей стало сейчас
неизмеримо ближе к вопросам хозяйства, чем стояло какое-либо правительство
заокеанской республики, имеются, при условии установления нормальных
дипломатических отношений, достаточные возможности для правильного и
систематического ознакомления со всеми процессами советского хозяйства, а
следовательно, и для определения "коэффициентов риска", заложенных в
американско-советских экономических отношениях. Если на нашей потрясенной
неурядицами планете, в атмосфере новых военных опасностей и кровавых
потрясений, остается еще хозяйственный опыт, который заслуживает того, чтоб
его проделать до конца, так этот опыт советско-американского сотрудничества.
Л. Троцкий
7 сентября 1933 г.
New York
7 сент[ября] 1933 [г.]
Либеру
1. Чек на 1070 фр[анков] получен.
2. Посылаю вам книгу Николаевского222 "Азеф" на немецком языке. Автор -
серьезный исследователь революционного движения. Его книга основана на
крайне добросовестном изучении архивов и материалов. В то же время она
представляет собою своего рода уголовный роман. Я думаю, что книга может
найти в Америке значительный сбыт. Может быть, вам удастся найти для нее
издателя? Книга во всех отношениях заслуживает этого. Я готов со своей
стороны оказать будущему издателю содействие в деле "рекламирования" книги.
У меня есть также русский экземпляр книги, который я немедленно вышлю вам,
если дело устроится и если перевод будет сделан с русского оригинала.
3. По поводу книги о Ленине223 вам вкратце уже написано. Предлагаемые
Ф.В.224 условия значительно хуже условий, предлагаемых английским издателем,
который хочет иметь также американские права. Я согласился бы отделить
американские права от английских лишь при значительном улучшении
предложенных вами условий. Именно: а) аванс должен быть повышен минимум до
5.000 долларов, б) ввиду полной неизвестности относительно судьбы доллара
вся сумма должна быть выплачена единовременно при заключении договора или
же, в случае рассрочки, автор должен быть застрахован от дальнейшего падения
доллара, в) рассрочка мыслима в таком виде: при заключении договора и не
позже 1 января издательство уплачивает 2500 долларов, первого июля 1934 г.
издательство уплачивает 2500 дол[ларов].
4. Я начинаю сдавать рукопись переводчику по частям с 1 июля 1934 г. и
заканчиваю сдачу 1 января 1935 г.
5. В качестве компенсации издателю (на случай смерти и проч.) я могу
заранее предоставить все авторские права на будущие издания моей
автобиографии и "Истории русской революции" в Америке.
6. Общий размер книги не менее 400 страниц и не более моей
автобиографии.
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо Н.И.Седовой]
8 сент[ября] 1933 [г.]
Милая Наталочка, от тебя - после первого письма - ничего нет. Беспокоит
меня, не пропало ли твое письмо (некоторые письма приходят со странными
запозданиями). Возможно, конечно, что ты так "забегалась" - без квартиры? -
что и написать не могла. У меня все довольно благополучно. Доктор делает мне
по утрам уколы мышьяка со стрихнином: нашел, что у меня только 4.100
красн[ых] кров[яных] шариков вместо 5.000 (на опред[еленную] единицу объема
- забыл какую). В отношении малярии и гриппа он исходит приблизительно из
отрицания обоих и пытается доискаться, в чем дело. Подагру он также
"отрицает": редкая болезнь, преимущественно английская; но здесь вопрос
терминологии, - немцы, как и французы, не злоупотребляют именем подагры для
разных, хотя и родственных процессов. Доктор разрешил мне персики и груши,
сам принес хороших фруктов, принес Nijol (вместо Lactobil225), Nijol,
по-видимому, действительно лучше... Темп[ература] около 37╟, потею, но
меньше, - чай днем перестал пить, чтобы не потеть. Сплю неплохо, диктую, с
собаками провожу час-полтора, в четыре приема. Американск[ий] агент пишет,
что статьи идут хорошо, требует продолжения. Я вчера послал две небольшие
статьи. От анг[лийского] изд[ателя] ответа еще нет: возможно, что опять
задержалось письмо, как в прошлый раз. Есть письмо от Фишера: ничего нового,
ждет, боится.
Говорят, что 15 сент[ября] кончается лето. Куродо приезжал сюда и
приглашал на охоту - он знаток дела. Но у меня охота к охоте как-то пропала:
думаю, временно. Просто обильное потение смыло с меня всякие грешные
страсти.
Из Лиги слухи не очень хороши; но дело не только в интригах: правление
совершенно игнорирует организацию, аристократически-деляческий душок
(Навилль-Раймон). Придется им, по-видимому, на этот раз пострадать...
Получил очень милое письмо от Анри [Молинье], но еще не ответил ему. Если
увидишь его, передай ему мой горячий привет. Очень дельное письмо от Вана (о
состоянии Лиги). Прерываю: надо мерить температуру. Может быть, сегодня и не
удастся больше написать. Будь здорова, родненькая, пиши о себе, хоть
немножко, но почаще. Очень хочется узнать о лечении.
Твой
Л.[Троцкий]
Еще раз о Парижской конференции
(Шаг вперед или шаг вправо)
Когда движение переходит на новую, более высокую стадию, всегда
находятся элементы, которые отстаивают вчерашний день. Более широкая
перспектива пугает их. Они не видят ничего, кроме трудностей и опасностей.
Товарищи, присутствовавшие на одном из собраний большевиков-ленинцев,
передают мне такую примерно критику одного из участников: "На парижской
конференции мы не сделали никаких завоеваний; дело свелось к переговорам и
соглашениям между верхами; такая политика не может иметь революционного
значения; совместный документ, подписанный "верхушками" четырех организаций,
означает в сущности уклон в сторону социал-демократии..." Так как эта
критика - правда в очень преувеличенной форме - лишь передает сомнения и
тревогу известной части товарищей (по всем данным, небольшого меньшинства),
то надо остановиться на приведенных выше доводах серьезно.
"Переговоры велись только между верхушками". Что означает этот
аргумент? Конференции и съезды всегда состоят только из верхушек, т. е. из
представителей. Свести в одно место всех членов левой оппозиции, САП, РСП,
ОСП задача невыполнимая. Как можно достигать соглашения между организациями
без переговоров между представителями, т. е. "верхами"? В этом пункте
критика явно лишена какого бы то ни было смысла.
Или, может быть, автор критики хотел сказать, что представители
организаций, подписавших общую декларацию, не выражали мнения низов?
Разберем и этот довод. В отношении САП всем известно, что рядовые члены
партии давно стремятся не только к сближению, но даже к полному слиянию с
нами, тогда как верхи уклонялись до последнего времени и тормозили, боясь
оторваться от возможных союзников справа. Что же означает в таком случае тот
факт, что верхи увидели себя вынужденными подписать совместно с нами в
высшей степени ответственный документ? Ответ ясен: давление низов влево, т.
е. в нашу сторону, стало так сильно, что вождям САП пришлось повернуться
лицом в нашу сторону. Кто умеет правильно толковать политические факты и
симптомы, тот скажет: это огромная победа. Вывод этот сохраняет всю свою
силу независимо от того, насколько умело и искусно велись переговоры между
верхами. Не переговоры решили дело, а вся предшествующая работа левой
оппозиции.
С ОСП (Голландия) дело обстоит приблизительно таким же образом. Эта
организация совершенно не была связана с нами. Года два тому назад она
находилась в блоке с Зейдевицем и Розенфельдом. Сегодня она сблизилась с
ними. Ясно, что вожди этой организации никогда бы не пошли на такой шаг,
если бы не было решительной тяги низов влево.
Несколько иначе обстоит дело с РСП (Снивлит). Здесь дружественные
отношения существуют уже довольно давно. Многие товарищи знают, какую
активную поддержку оказывали левой оппозиции Снивлит и его друзья во время
копенгагенского совещания и особенно во время амстердамского конгресса
против войны. Организационно оформить политическую близость мешал вопрос о
Коминтерне226. Когда мы высказались за новый Интернационал, разделявшая нас
перегородка пала. Разве не очевидно, что наша ориентация сразу же дала в
этом случае конкретный и ценный результат?
Месяца три тому назад (15 июня) мы писали гипотетически о том, что в
среде левосоциалистических группировок мы могли бы, вероятно, при более
широкой и решительной политике найти немало союзников. Месяц-полтора тому
назад мы высказывали предположение, что разрыв с Коминтерном должен будет
чрезвычайно облегчить приток в нашу сторону революционных группировок
социал-демократического происхождения. Неужели же не ясно, что парижская
конференция подтвердила оба эти предположения, притом в таких размерах,
каких мы два-три месяца тому назад сами не ожидали? Жаловаться в этих
условиях на то, что все свелось будто бы к переговорам "верхов", и
утверждать, что новый союз не имеет революционного значения, значит
обнаруживать полное непонимание основных процессов, происходящих ныне в
пролетарском авангарде.
Но особенно странно (говоря мягко) звучит довод о том, что мы делаем
поворот в сторону... примирения с социал-демократией! Так клевещут на нас
сталинцы, притом не первый день. Какие основания переносить эти "доводы"
внутрь нашей собственной организации? Присмотримся, однако, ближе к делу.
Парижская конференция была созвана не нами. За ее состав и порядок дня мы не
несем ни малейшей ответственности. Мы явились на эту конференцию, чтобы
изложить там нашу точку зрения. Может быть, наша Декларация заключала
какие-нибудь уступки социал-демократии? Пусть кто-нибудь решится это
сказать! Декларация, подписанная четырьмя организациями, не содержит в себе,
разумеется, нашей программы. Но она ясно намечает путь Четвертого
Интернационала на основе непримиримой борьбы с социал-демократией, полного
разрыва с бюрократическим центризмом и решительного осуждения всяких попыток
в духе Интернационала номер два с половиной. Где же тут уступка
социал-демократии?
Декларация четырех не дает, и по обстоятельствам дела не могла дать,
ответа на все вопросы программы и стратегии. Строить новый Интернационал на
основе одной только этой Декларации, разумеется, невозможно. Но мы и не
собираемся это делать. В самой Декларации ясно сказано, что подписавшиеся
под ней организации обязуются в короткий срок выработать программный
манифест, который должен будет стать основным документом нового
Интернационала. К этой работе должны быть привлечены все наши секции, все
три основные союзные организации, как и все сочувствующие группы и элементы.
Собираемся ли мы в этом Манифесте делать уступки социал-демократии?
Декларация большевиков-ленинцев, оглашенная на конференции, ясно говорит, на
каких основах мы думаем строить Манифест: решения четырех конгрессов
Коминтерна, "21 условие"227, "11 пунктов" левой оппозиции. Будут ли у нас на
этой почве серьезные разногласия с союзниками, покажет будущее. Если
разногласия обнаружатся, мы серьезно поборемся за свои взгляды. В
принципиальных вопросах мы до сих пор не обнаруживали излишней уступчивости.
Где же основание для разговоров о повороте в сторону социал-демократии?
Те же критики прибавляют еще и следующий аргумент: новый Интернационал
можно строить только на волне революционного движения; ныне же, в атмосфере
упадка, всякие попытки в этом направлении заранее обречены на крушение. Этот
глубокомысленный исторический довод целиком заимствован у бесплодного
схоласта Суварина (который, - увы! - насколько знаю, успел тем временем
описать дугу в 180 градусов). Необходимость разрыва со Вторым
Интернационалом и необходимость подготовки Третьего была провозглашена
большевиками осенью 1914 года, т. е. в обстановке ужасающего распада
социалистических партий. И тогда было не мало мудрецов, говоривших об
"утопичности" (словом "бюрократизм" тогда еще не злоупотребляли) лозунга
Третьего Интернационала. Каутский пошел даьше в своем знаменитом афоризме:
"Интернационал есть орудие мира, а не войны". По существу дела, ту же мысль
высказывают и цитированные выше критики: "Интернационал есть орудие подъема,
а не упадка". Интернационал нужен пролетариату всегда и при всяких условиях.
Если Интернационала сегодня нет, об этом надо сказать громко и немедленно же
приступить к подготовке нового Интернационала. Как скоро удастся его
поставить на ноги, зависит, конечно, от всего хода классовой борьбы, от
упадка или подъема рабочего движения и проч. Но и во время самого тяжкого
упадка надо готовиться к будущему подъему, давая собственным кадрам
правильную ориентацию. Фаталистические жалобы на объективный упадок чаще
всего отражают собственный субъективный упадок.
Возьмем для сравнения конференции в Циммервальде и Кинтале. Они вошли в
историю, как необходимые ступени между Вторым Интернационалом и Третьим. Что
представляли из себя эти конференции на деле? Они состояли по необходимости
только из "верхов" (всякая конференция состоит из верхов). По количеству
непосредственно представленных рабочих они были слабее парижской
конференции. Большинство в Циммервальде и Кинтале составляли
правоцентристские элементы (Ледебур228, не решавшийся еще голосовать против
военного бюджета, Гофман229, Бурдерон230, Мергейм, Гримм231, Аксельрод,
Мартов и проч.). Ленин счел возможным подписать манифест всей конференции,
несмотря на всю неопределенность этого документа232.
Что касается циммервальдской левой, то она была чрезвычайно слаба.
После разгрома думской фракции большевиков и местных организаций
большевистская партия во время войны не была сильнее нынешней левой
оппозиции. Остальные левые группы были несравненно слабее трех наших
нынешних союзников. Общее положение рабочего движения в условиях войны
казалось совершенно безнадежным. Тем не менее большевики, как и группа
"Нашего слова"233, с самого начала войны взяли курс на Третий Интернационал.
Без этого курса невозможна была бы Октябрьская революция.
Повторяем: Ленин счел возможным в тогдашних условиях подписать вместе с
Ледебуром, Бурдероном, Гриммом и Мартовым манифест против войны.
Большевики-ленинцы не подписали сейчас резолюции большинства парижской
конференции и не возьмут на себя, разумеется, никакой ответствености за это
большинство. Уж не была ли политика Ленина в Циммервальде и Кинтале...
поворотом в сторону социал-патриотизма? Можно возразить, что ныне, в
условиях мира, нужен еще более строгий отбор, чем во время войны. Правильно!
Ледебур и Бурдерон рисковали, подписывая манифест Циммервальда, а Транмель и
К╟ занимаются своими маневрами (правую руку - скандинавской
социал-демократии, мизинец левой руки - парижской конференции) без малейшего
риска. Именно поэтому мы и отказались подписывать бессодержательную
резолюцию парижского большинства. Где уж тут уступки социал-демократии?
Однако два наших союзника - возразит нам критик - подписали резолюцию
большинства, показав тем, что они еще не сделали окончательного выбора.
Совершенно верно! Но мы и не берем на себя ответственности за наших
союзников, как и они не берут на себя ответственности за нас. Условия нашего
соглашения формулированы точно и доступны ныне всем. В какую сторону сделают
свой окончательный выбор наши союзники, покажет будущее. Мы хотим помочь им
сделать правильный выбор. Одно из важнейших правил революционной стратегии
гласит: следи за союзником так же, как и за противником. Такое же право мы
даем, конечно, и союзникам по отношению к нам. Взаимная критика на началах
полного равноправия. В этом нет и следа какой-либо закулисной дипломатии
верхов; все делается и будет делаться на глазах масс, под их контролем, в
целях воспитания масс и в целях воспитания верхов посредством контроля масс.
Других путей и методов революционной политики вообще не существует.
* * *
Есть и другие правила революционной политики, о которых не мешает
напомнить: не пугайся зря и не пугай без основания других; не выдумывай
ложных обвинений; не ищи капитуляции там, где ее нет; не тащи организацию
назад, когда она готовится двинуться вперед; не заменяй марксистское
обсуждение беспринципной склокой. Долгий опыт показывает, что как раз в
такие моменты, когда организация готовится из тесного закоулка выйти на
более широкую арену, всегда находятся элементы, которые приросли к своему
закоулку, знают всех соседей и соседок, привыкли передавать все закоулочные
новости и слухи и заниматься страшно важными делами "низвержения
министерств" в своем собственном закоулке. Эти консервативные и сектантские
элементы страшно боятся, что на более широкой арене их искусство не найдет
себе применения. Они хватают поэтому колесницу за колеса, пытаются повернуть
их назад и оправдывают свою, по существу реакционную работу, страшно
"революционными" и "принципиальными" доводами. Мы пытались выше взвесить эти
доводы на весах марксистской диалектики. Пусть товарищи сами решают, каков
оказался вес.
Г. Гуров
[10 сентября 1933 г.]
11 сент[ября] 1933 [г.]
Милая Наталочка, получил твое второе письмо, и обрадовало, и огорчило
меня. Обрадовало тем, что ты в благополучных условиях, спокойна (физически),
отдыхаешь. Огорчило тем, что ты собираешься уехать, не дождавшись врача.
Ведь придется через 10 дней снова ехать в Париж? Стоит ли возвращаться? Вера
и Жанна справляются, даже дежурят по очереди (приспособились), - так что
успевают читать. Мое состояние без больших перемен (как осенью 1923 и затем
1924 года). Доктор здесь, он очень внимателен, продлил свой отпуск,
выстукивает меня, исследует кровь и все прочее, носит мне лекарства и
фрукты... но теряется в догадках, как и Гетье234, как и берлинские доктора.
Не думаю, чтобы он открыл "секрет". Надо надеяться, что пройдет при более
спокойном образе жизни. Надо уменьшить свидания, переговоры и пр. Я уж
принял меры.
Сегодня Лева уезжает по делам (в Париж), и я хочу послать тебе это
письмецо. Мне кажется, тебе ни в коем случае не возвращаться сюда, если
только не неудобно оставаться дольше. Но ведь вряд ли "неудобно"? Меня очень
огорчает мысль, что ты вернешься преждевременно, и все будет по-старому.
Если ты останешься там, я тоже за это время поправлюсь (наверняка!).
Погода здесь склоняется к осени. Кругом много стреляют: охотники! Есть
пролетная дичь: перепела и пр[очее]. Меня совсем не тянет... Сейчас опять
был доктор (он приходит 3-4 раза в день, фотографирует нас и пр[очее]). Его
план: остаться для уколов (всего 11), - следовательно еще 3-4 дня, затем
составить план дальнейшего лечения (он имеет в виду и клинику). Не знаю,
удастся ли в клинике (со стороны "конспирации")235. Посмотрим...
Милая, милая моя, спокойнее было бы на Принкипо, сейчас уже недавнее
прошлое кажется лучше, чем было, - а ведь мы так надеялись на Францию...
"окончательная" ли это старость, или только временный чересчур крутой спуск,
после которого еще будет подъем (некоторый...). Посмотрим...
Вчера приезжали ко мне двое пожилых рабочих и один учитель. Был и
Навилль (он сегодня вечером уезжает). Я чувствовал себя усталым, и беседа
была малозначительна. Но я с любопытством смотрел [на] пожилых
провинциальных рабочих...
Надо кончать, Наталочка, так как перед отъездом Левы и Навилля еще
предстоят разговоры.
Прилагаю письмецо для А.К. [Клячко]236.
Наталочка, ты в сущности ничего не написала о своем физическом
самочувствии: хоть немного отдохнула? Ты уехала очень усталой и
ослабевшей... Милая, милая... обнимаю крепко твою родную голову, плечи твои
целую и руки...
Твой
[Л.Д.Троцкий]
12 сент[ября] 1933 [г.]
Ната, милая, сегодня получил твое третье письмо (заказное), где ты
настаиваешь на своем возвращении 15-18-го. Не знаю, что и сказать. Доводы ты
приводишь серьезные; с другой стороны, боюсь, что второй раз не скоро
выберешься. Врач наш уезжает отсюда 16-го. Если ты хочешь его застать, то
надо приехать к этому дню. Но это лишь в том случае, если ты решишь вообще
не оставаться там до конца месяца. Доктор делает все, что может, - но он не
может сделать больше того, что сделали Гетье, Александров237, немецкие
профессора. У меня та самая история, к[о]т[о]рая была в 1923-1926 гг. и
которая, если память меня не обманывает, совсем прекратилась в течение
1927-1933 гг. Я хочу - по соглашению с доктором - провести три дня в полном
покое без свиданий, бесед, диктовок и пр[очее]. Не думайте, пожалуйста,
Наталочка, что мое состояние "плохо", - но t╟ нет-нет и дает о себе знать.
Надо прибегнуть к тому решительному средству, о к[о]т[о]ром мы с тобой
говорили, т[о] е[сть] к абсолютному отдыху.
Сегодня у меня был американец, сочувствующий; он был у нас в прошлом
году вместе с другом, Солоу...238 Разговаривали часа три. Сегодня вечером
придет, кажется, Гурбиль239. Но на этом - конец. Завтра с утра - покой.
Жанна и Вера ко мне очень внимательны, я ни в чем не нуждаюсь и не
испытываю никаких неудобств... Только Вас нет, Наталочка, но я себя всегда,
когда тоскливо без Вас, утешаю тем, что ты отдыхаешь и немножко набираешься
сил... Навилль провел здесь два дня, мы поговорили и поспорили изрядно, но
расстались друзьями: он стал, по-моему, гораздо лучше. Ты скажи Дениз
[Навилль], что я был очень рад Навиллю и остался доволен результатами
беседы...
Насчет предположения С. Конст.240, что у меня пот и пр[очее] от нервов,
я с доктором говорил. Конечно, "нервы" поднимают t╟-у и "бросают в пот". Но
все же должен быть какой-то органический процесс: одни нервы не дают
температуры, это было общее мнение всех врачей, и в Москве, и в Берлине...
Доброе утро, Наталочка, письмо вчера не ушло, слишком поздно было,
уйдет сегодня утром. Я принял адалин, спал хорошо, отдохнул, сегодня буду
лежать и читать... Будь здорова, Наталочка, крепко-крепко обнимаю тебя.
Твой
[Л.Д.Троцкий]
[]13 сент[ября] 1933 [г.]
Милая Наталочка,
только что получил письмецо от Левы, - он пишет, что ты замечательно
поправилась, "никакого сравнения" с тем, что было... А.К.[Клячко] согласна
оставаться с тобой дольше... При этих условиях было бы прямо-таки
преступлением для тебя возвращаться сюда. Поскольку дело идет обо мне, о
моем здоровье, - лучше ухаживать за мной невозможно (сегодня мне приготовили
совсем "необыкновенный" обед, - я уж сердился, сердился...). Сегодня я целый
день лежу, чувствую, что мне это полезно; полежу еще несколько дней (читаю).
Не беспокойся обо мне нисколько, для моего душевного состояния неизмеримо
лучше сознавать, что ты отдыхаешь и крепнешь. Мне было бы теперь неизмеримо
тяжелее, если бы я видел тебя рядом, без сна, с больными руками. Оставайся,
Наталочка, до новой квартиры, отдохни, ты должна упрочить свою поправку.
Ни о чем другом сейчас писать не могу. Крепко-крепко обнимаю тебя.
Твой
[Л.Д.Троцкий]
15 сент[ября 1933 г.]
Родненькая Наталочка, сегодня получил твое (четвертое) письмо от 12
сент[ября] с "разговором" С.К. по поводу необходимости для тебя поехать на
15 дней в Нормандию. Я отправил тебе телеграмму о своем самочувствии:
гораздо лучше. Я переселился совсем в твою комнату и сейчас (8 ч[асов]
вечера) пишу на маленьком столике у кровати, с той стороны, где я сплю. Три
дня лежу (одетым), читаю, дремлю, выхожу только собак покормить, но и тут
все готовят для меня Жанна, Вера, Крепо241. 13-го самая высокая t╟ вечером -
37╟, 14-го - 36,8╟, сегодня, 15-го - 36,6╟, я перестал потеть, аппетит
хороший, кормят меня изысканно (они обе мастерицы и щеголяют своим
искусством). Доктор по коже на животе определил, что я сильно исхудал и
требует, чтобы я пополнел, рекомендует мучные блюда и пр[очее], это-де нужно
для повышения сопротивляемости организма. Ем много фруктов, д[окто]р
разрешил персики и груши... Уколы мышьяка и стрихнина заканчиваются (завтра,
кажись, последний раз). Словом, все идет благополучно. Нужно будет лишь
постепенно входить в работу, с перерывами для отдыха.
16 сент[ября]. Сегодня у меня день не очень хороший, но не в смысле
температуры, пота и пр[очее] (этого совершенно нет), - скорее малярийное
состояние: хуже спал, легкая головная боль, - сейчас лучше. Я себя совсем не
принуждаю к работе, целый день почти лежал, отчасти в твоей комнате, отчасти
в саду. Доктор собирается уезжать. Он уже пробыл здесь 12 дней.
Надо сдавать на почту. Крепко-крепко тебя обнимаю, Наталочка, будь
здорова, поправляйся, набирайся сил.
Письмо тебя застигнет, очевидно, уже в Нормандии.
Твой, крепко твой, Наталочка.
[Л.Д.Троцкий]
Британской секции большевиков-ленинцев
Дорогие товарищи,
Я еще не имею вашего письма, в котором вы мотивируете ваше
отрицательное отношение ко вступлению в НРП. Но я хочу, не откладывая дела,
попытаться рассмотреть принципиальные соображения за и против вхождения.
Если окажется, что письмо ваше дает дополнительные доводы, я напишу вам
вторично.
НРП в нынешнем своем состоянии является левоцентристской партией. Она
состоит из ряда фракций и оттенков, которые знаменуют разные этапы эволюции
от реформизма к коммунизму. Могут ли большевики-ленинцы входить в состав
центристской партии? На такой общий вопрос отрицательный ответ напрашивается
сам собой. Между тем большевики-ленинцы входят в состав официальных
компартий, которые мы давно уже, и с полным основанием, объявили
центристскими организациями. В течение ряда лет мы считали себя
марксистскими фракциями центристских партий. Категорический ответ: да, да -
нет, нет, оказывается недостаточен и в данном случае. Марксистская партия
должна, разумеется, стремиться к полной независимости и к высшей
однородности. Но в процессе своего формирования марксистской партии
приходится нередко действовать в качестве фракции центристской и даже
реформистской партии. Так, большевики в течение ряда лет принадлежали к
одной партии с меньшевиками. Так, Третий Интернационал лишь постепенно вышел
из недр Второго.
Центризм, как мы уже не раз говорили, представляет собой общее
наименование для крайне разнообразных течений и группировок, располагающихся
между реформизмом и марксизмом. При каждой центристской группировке надо
мысленно ставить стрелку, указывающую направление ее развития: справа налево
или слева направо. Бюрократический центризм при всех своих зигзагах имеет
крайне консервативный характер, отвечающий его социальной опоре: советской
бюрократии. В течение десятилетнего опыта мы пришли к выводу, что
бюрократический центризм не приближается и не способен приблизиться к
марксизму, из рядов которого он вышел. Именно поэтому мы порвали с
Коминтерном.
В то время как официальные компартии ослабевали и разлагались, от
реформистского лагеря, численно чрезвычайно выросшего, отделились в ряде
стран левые фланги. Они тоже имеют центристский характер, но они движутся
влево и, как свидетельствует опыт, способны к развитию и поддаются
марксистскому воздействию. Не забудем еще раз, что из такого рода
организаций возник в свое время Третий Интернационал.
Ярким примером сказанного выше является история германской САП.
Несколько сот коммунистов, отколовшихся от брандлерианской оппозиции и
вступивших в САП, в течение сравнительно короткого времени оказались во
главе этой организации, состоящей преимущественно из бывших
социал-демократических рабочих. Мы критиковали в свое время группу
Вальхера242-Фрелиха243, Томаса244 и других не за то, что они решились
вступить в левоцентристскую партию, а за то, что они вступили в нее без
законченной программы и без собственного органа. Наша критика была и
остается правильной. САП и сейчас еще несет на себе следы неоформленности.
Некоторые ее вожди и сейчас еще считают марксистскую непримиримость
"сектантством". На самом деле, если бы рядом с САП не стояла левая оппозиция
со своей принципиальной критикой, положение коммунистов внутри САП было бы
несравненно более трудным: без постоянно действующей идеологической
лаборатории ни одна революционная группа жить не может. Но факт все же
остается фактом: движение центристской партии (САП) влево было настолько
решительным, что коммунистическая группа, даже без законченной платформы и
собственного органа, оказалась во главе партии.
История САП - не случайность и не исключение. В течение ряда лет
Коминтерн всей своей политикой преграждал социал-демократическим рабочим
выход на революционную дорогу. Ужасающий кризис капитализма и триумфальное
шествие фашизма при абсолютном бессилии обоих Интернационалов дали толчок
левоцентристским организациям в сторону коммунизма: это одна из важнейших
предпосылок для создания новых партий и нового Интернационала.
НРП теоретически совершенно беспомощна. Это дает перевес официальной
компартии. В этом опасность. Здесь открывается поле для вмешательства нашей
британской секции. Мало иметь правильные идеи. Надо уметь в решительный
момент показать их силу передовым рабочим. Насколько я могу судить отсюда,
возможность воздействия на дальнейшее развитие НРП в целом еще не упущена.
Но еще несколько месяцев - НРП окончательно попадет в зубчатые колеса
сталинской бюрократии и погибнет, оставив тысячи разочарованных рабочих.
Надо действовать, и притом немедленно!
Входить в НРП имеет смысл лишь в том случае, если поставить себе целью
помочь этой партии, т. е. революционному большинству ее, превратиться в
подлинно марксистскую партию. Разумеется, такое вхождение было бы
недопустимым, если бы Центральный комитет НРП потребовал от наших друзей
отречения то своих идей или от открытой борьбы за эти идеи в партии. Но
вполне допустимо взять на себя обязательство бороться за свои взгляды на
основе партийного устава и в рамках партийной дисциплины. Огромное
преимущество левой оппозиции в том, что у нее есть теоретически
разработанная платформа, мировой опыт и международный контроль. Опасаться,
при этих условиях, что британские большевики-ленинцы растворятся бесследно в
НРП нет ни малейшего основания.
Некоторые товарищи указывают на то, что НРП очень ослабела и что за
старым фасадом скрывается полуразвалившееся здание. Это весьма возможно. Но
это не довод против вхождения. В нынешнем своем виде НРП явно не
жизнеспособна. Она слабеет и теряет членов, не только правых, но и левых,
потому что руководство не имеет ясной политики и не способно воспитать в
партии уверенность в своих силах. Удержать НРП от дальнейшего распада можно,
только привив ей марксистские взгляды на задачи нашей эпохи, в частности
марксистскую оценку сталинской бюрократии. Выполнить такую работу могут
только большевики-ленинцы. Но для этого они должны смело опрокинуть
перегородку, которая отделяет их сегодня от революционных рабочих НРП.
Если бы аппарат НРП не допустил все же нашу секцию в ряды партии, это
было бы лучшим доказательством того, что руководство за спиною партии
окончательно подчинилось сталинской бюрократии: в этом худшем случае мы
получили бы в руки сильное оружие против верхушки и завоевали бы сочувствие
рядовых членов НРП.
Можно возразить, что малочисленность нашей британской секции не
позволит ей сыграть по отношению к НРП ту роль, которую группа
Вальхера-Фрейлиха сыграла по отношению к САП. Возможно. Но если даже НРП
суждено распасться, большевики-ленинцы могут спасти для революции
значительное ядро партии. Не нужно к тому же забывать, что группа
Вальхера-Фрейлиха стояла совершенно изолированно, тогда как наши британские
друзья могут в своей работе рассчитывать на международную помощь.
Я очень опасаюсь, что наших британских друзей, по крайней мере
некоторых из них, удерживает от вхождения в НРП опасение злорадной критики
со стороны сталинцев. Нет ничего хуже в революционной политике, как
руководствоваться чисто внешними, поверхностными критериями или страхом
перед общественным мнением бюрократии, только потому что мы в прошлом были с
ней связаны. Надо определять свой путь в зависимости от глубоких течений в
пролетарском авангарде, больше надеяться на силу собственных идей и поменьше
оглядываться на сталинскую бюрократию.
Г. Гуров
16 сентября 1933 г.
17 сент[ября 1933 г.]
Наталочка, родненькая, - сегодня Лева пишет, что ты уезжаешь в
Нормандию, - я очень рад, что это устроилось, у меня по этому случаю
праздничное настроение, несмотря на кое-какие неприятные вести (Раймон
[Молинье] ведет себя безобразно во внутренних делах Лиги). С другой стороны,
хорошее письмо от I.L.P. (Нез[ависимой] раб[очей] п[артии] Англии),
показывающее, что там для нас далеко не все упущено.
Сегодня вечером, - через 2 ч[аса] - уезжает доктор. Он оставил мне кучу
медикаментов и письменных наставлений. Письмо это я посылаю через него
Леве... Ты сюда уж не приедешь, Наталочка, как я надеюсь, - чем скорее
найдут они новую квартиру, тем лучше. Хотелось бы книги свои получить и все
прочее. Ты могла бы с Левой посмотреть то, что они найдут наиболее
подходящее. Милая Наталочка, где ты теперь, - одна или с А.К.? - как тебе
там? как спишь по ночам? Какое настроение? Обо мне не беспокойся, - я до
твоего приезда обещаю окончательно и полностью стабилизироваться.
Погода здесь стоит хорошая, наши купаются, вода теплая...
Милая, милая, - (только что прервал письмо для ужина, Жанна позвала,
скоро доктор придет за письмами, пора кончать... Еще ряд писем надо
закончить). Крепко тебя обнимаю, мою родную Наталочку, мою единственную, мою
вечную Наталочку.
Твой
[Л.Д.Троцкий]
Совсем как в юности, не хочется запечатывать письмо, хочется найти
особенно нежные слова, которые передали бы тебе хоть немножко, как мне
хочется видеть, слышать и обнять тебя, Наталочка...
Твой
[Л.Д.Троцкий]
Пленуму Интернационального Секретариата
Дорогие товарищи!
Работа Интернационального Секретариата получает сейчас международное
значение: помимо прежних задач объединения многочисленных секций и
направления их революционной работы, Секретариат (пленум) становится сейчас
представителем всей левой оппозиции в "четверном союзе", поднявшем знамя
нового Интернационала. Секретариат должен отныне внимательно следить за
деятельностью союзников, обмениваться с ними опытом и критикой, участвовать
в выработке программы нового Интернационала, вести переговоры с
сочувствующими организациями и проч., и т. д. Выполнить эти исторические
задачи Секретариат может лишь при условии действительной сплоченности внутри
и всесторонней поддержки со стороны всех секций. Всякий серьезный
большевик-ленинец с негодованием отвергнет беспринципные инсинуации по
адресу Секретариата, подрыв его авторитета и прямое нарушение его
постановления. Сильные руководящие центры не падают с неба. Они складываются
на опыте по мере роста и созревания самих организаций. Элементарным условием
формирования сильного центра является марксистское отношение к принципу
централизма, к авторитету руководства и к дисциплине.
Пленум (Секретариат) взял на себя ответственность за новый курс нашей
политики и через особую делегацию принял участие в работах парижской
конференции. Достаточно только серьезно вдуматься в смысл этого факта и в
открытые им перспективы, чтобы понять, какое гигантское значение приобретает
руководящий интернациональный орган большевиков-ленинцев в нынешних
условиях! Тем беспощаднее должна быть осуждена и пресечена всякая попытка к
ослаблению Интернационального Секретариата и к подрыву его авторитета, ибо
это равносильно попытке разоружения большевиков-ленинцев перед лицом
союзников, как и врагов.
Вы признали несовместимым с принадлежностью к Интернациональному
Секретариату работу одного из его членов, направленную к дискредитированию
Интернационального Секретариата и к прямому нарушению его постановлений245.
Ни один серьезный революционер не оспорит правильности и необходимости
вашего постановления. Руководить может только тот, кто сам умеет
подчиняться. Члены Интернационального Секретариата должны подавать пример
дисциплины, а не брать на себя преступную инициативу ее нарушения.
Интернациональный Секретариат выбран на полномочном собрании
представителей секций. Правления секций выбраны демократическим путем. Ни у
кого нет ни малейшего права отрицать, что пленум (Интернациональный
Секретариат) выражает действительную волю нашей интернациональной
огранизации.
В случае сомнений насчет правомочности Секретариата и его большинства у
Секретариата есть простой способ разрешить вопрос: изложить положение, как
оно есть, всем секциям и запросить их мнения. Не может быть ни малейшего
сомнения в том, что подавляющее большинство секций поддержит большинство
нынешнего Секретариата и призовет к порядку дезорганизаторов. Если бы и
этого оказалость мало, остается еще один путь: созвать представителей всех
наших секций для рассмотрения спорных вопросов и для вынесения решений,
которые сделали бы в дальнейшем невозможным злостный саботаж центральной, т.
е. наиболее ответственной работы отдельными группами и лицами.
Если те и другие группы, предпочитающие анархическую федерацию
демократическому централизму, останутся при этом за порогом нашей
организации, это не помешает нам развиваться, расти и идти вперед. Все те
группы, которые откалывались от большевиков-ленинцев, влачат жалкое
существование, без надежд и перспектив. Пусть это послужит предостережением
тем, которые слишком легко относятся к проблемам организационной дисциплины!
Прошу вас верить, что моя поддержка всецело и полностью обеспечена
Интернациональному Секретариату в лице его законного большинства.
С коммунистическим приветом
Г. Гуров
18 сентября 1933 г.
19 августа пленум вынес решение огромной политической ответственности:
о разрыве с Коминтерном и о курсе на Четвертый Интернационал. Первым
результатом новой ориентации явился принципиальный документ четырех
организаций, открывающий эру подготовки нового Интернационала. Следующим
результатом явилось присоединение к интернациональной организации
большевиков-ленинцев голландской Революционной социалистической партии,
насчитывающей около тысячи членов и опирающейся на профессиональную
организацию с 25-ю тысячами членов. В ряде стран (Англия, Швеция,
Чехословакия, Швейцария...) новая ориентация открывает широкие перспективы.
Вся наша предшествующая работа имела только подготовительный характер. Мы в
полном смысле слова вступаем в новую эпоху, чтобы из кружков пропаганды
стать боевыми политическими организациями пролетариата.
В этих условиях открылась дискуссия во французской Лиге. Ряд причин:
затяжной характер распада фразцузской компартии, обилие элементов
революционного разложения (групп, сект и клик без идей и без будущего),
многочисленность национальных эмигрантских групп, на которых разложение
коммунизма отразилось особенно тяжело - все эти причины, наряду с
недостатком последовательного и выдержанного руководства, привели к тому,
что внутренняя жизнь в Лиге почти с самого ее возникновения представляла ряд
кризисов, которые ни разу не поднимались до принципиального уровня, но
отличались крайней ожесточенностью, отравляли атмосферу организации и
отталкивали серьезных рабочих, несмотря на их сочувствие идеям оппозиции.
Нынешний кризис Лиги, несмотря на свое внешнее сходство с
предшествующими кризисами, по крайней мере на первой стадии, глубоко
отличается от них тем, что совпадает с большим поворотом во всей политике
нашей интернациональной организации. Неизмеримое прогрессивное значение
новой ориентации состоит, в частности, в том, что она позволяет проверить
старые группировки, тенденции и отдельных работников не случайным,
субъективным методом, а безошибочным объективным критерием, вытекающим из
всего хода нашего развития. Каковы бы ни были источники недовольства,
конфликтов, личных трений и проч., все старые разногласия по необходимости
вынуждены группироваться ныне вокруг основной альтернативы: вперед, на
широкую арену IV Интернационала, - или назад, к мелким кружкам, варящимся в
собственном соку.
Нежизнеспособные, сектантские элементы Лиги, как и других секций,
чувствуют, что почва уходит у них из-под ног. Выход на широкую арену пугает
их, ибо вся их психология приспособлена к атмосфере замкнутых кружков. Одни
из этих защитников кружковщины открыто восстают против новой ориентации,
открывая в ней тенденцию ко Второму Интернационалу: под прикрытием формул
ультрарадикализма, заимстованных у сталинцев, скрывается капитуляция перед
лицом новых задач, новых трудностей и новых перспектив. Другие признают
новую ориентацию на словах, но определяют свою политику совершенно
независимо от новой ориентации, вступают в блок с ее противниками или
выдвигают мелкие критерии вчерашнего дня, как если бы во внешнем мире и в
нашей политике ничего не изменилось. Колеблющиеся говорят: "Новая ориентация
ничего практически не изменит во Франции". Глубочайшая ошибка! Несмотря на
большую медленность и отсталось внутренней дифференциации, во французском
рабочем движении накопились многочисленные революционные элементы, которые
ждут нового знамени и новой организации. Нынешняя борьба на социалистических
верхах отражает лишь глубокие перегруппировки в самом рабочем классе. Знамя
нового Интернационала станет огромной притягательной силой и для
революционных рабочих Франции: нужно только крепко и уверенно взять это
знамя в свои руки!
Неоценимое значение новой ориентации для Лиги, - повторим снова, -
состоит в том, что она позволяет сразу отбросить в сторону все случайное,
личное, второстепенное, поставить ребром принципиальные вопросы и отделить
безошибочно жизнеспособные и творческие элементы от безнадежных продуктов
кружковщины.
Вопросы внутреннего режима Лиги, методов работы и состава руководства
не отпадают, конечно, и теперь; наоборот, получают еще большее значение, чем
раньше. Но отныне все эти вопросы неотделимы от вопроса о новой ориентации.
Было бы жалкой реакционной попыткой строить или перестраивать внутреннюю
организацию Лиги в стороне и независимо от основных задач нового периода. К
руководству Лигой, как и всякой другой секцией, могут и должны быть отныне
допущены только такие элементы, которые поняли смысл новой ориентации,
положили ее в основу всей своей деятельности, готовы сломить все препятствия
на новом пути и воодушевленным стремлением вести организацию вперед, не
позволяя внутренним реакционерам тащить ее назад.
В тесной связи с новой ориентацией надо по-новому поставить вопросы
организации, дисциплины и руководства.
Несомненно, что руководство Лиги, как и ряда других секций, не усвоило
себе необходимых методов постоянной идейной связи с организацией, постоянной
и своевременной информации всех членов организации о намечающихся крупных
шагах, тактических изменениях и проч. Этот крупный недостаток в работе ведет
неизбежно к отрыву правления от организации, порождает излишние
недоразумения и конфликты и задерживает политическое воспитание членов.
Правильная и своевременная информация есть основа партийной демократии.
Не менее вредное влияние в развитии Лиги имела другая черта
руководства: пассивная терпимость в отношении заведомо чужеродных элементов
и дезорганизаторских актов. Революционная организация не может развиваться,
не очищая себя, особенно в условиях легальной работы, где под знамя
революции становятся нередко случайные, чуждые или разложившиеся элементы.
Так как левая оппозиция развивалась к тому же в борьбе с чудовищным
бюрократизмом, то многие квазиоппозиционеры пришли к мысли, что внутри
оппозиции "все позволено". В Лиге и на ее периферии сложились нравы, не
имеющие ничего общего с нравами революционной пролетарской организации.
Отдельные группы и лица легко меняют свою политическую позицию или вообще не
заботятся о ней, посвящая свое время и силы дискредитации левой оппозиции,
личным дрязгам, инсинуациям и организационному саботажу. Еврейская группа
является в течение трех лет образцом такой "политики". Безнаказанность этой
группы и сходных с ней элементов должна быть поставлена в тяжелую вину
правлению французской Лиги, как проявление недопустимой слабости и
организационной расплывчатости.
Всякую меру обороны организации от разлагающих влияний, всякий призыв к
дисциплине, всякую репрессию некоторые члены наших собственных организаций
именуют "сталинизмом". Этим они лишь показывают, насколько им чуждо
понимание как сталинизма, так и духа подлинно революционной организации.
История большевизма есть с первых его шагов история воспитания организации в
духе железной дисциплины. Большевики первоначально именовались "твердыми",
меньшевики - "мягкими", ибо первые стояли за суровую революционную
дисциплину, вторые заменяли ее взаимной снисходительностью,
попустительством, расплывчатостью. Организационные методы меньшевизма
враждебны пролетарской организации не менее, чем сталинский бюрократизм.
Еврейская группа и связанные с нею элементы проповедуют и насаждают чисто
меньшевистское представление об организации, о дисциплине и руководстве.
Подобные нравы к лицу клубу Суварина и другим "демократическим" (по духу -
социал-демократическим) организациям. Большевики-ленинцы отвергают
демократию без централизма, как выражение мелкобуржуазной сущности. Чтобы
справиться с новыми задачами, нужно каленым железом выжечь анархистские и
меньшевистские методы из организации большевиков-ленинцев.
Мы делаем большой революционной поворот. В такие моменты внутренние
кризисы и отколы совершенно неизбежны. Пугаться этого значило бы заменять
революционную политику мелкобуржуазным сентиментализмом и личным
комбинаторством. Лига проходит через первый кризис под знаменем больших и
ясных революционных критериев. Откол части Лиги в этих условия будет большим
шагом вперед. Он отметет все больное, искалеченное и негодное, он даст урок
шатающимся и бесхарактерным элементам, он закалит лучшую часть молодежи, он
оздоровит внутреннюю атмосферу, он откроет перед Лигой новые большие
возможности. То, что будет потеряно - отчасти лишь временно, - будет уже на
ближайшем этапе возмещено сторицей. Лига получит, наконец, возможность
превратиться в боевую организацию передовых рабочих.
[Л.Д.Троцкий]
18 сентября 1933 г.
19 сент[ября] 1933 [г.]
Это письмо Лева забыл (я ему напоминал!)246.
19 сент[ября]. Милая моя Наталочка, сегодня у меня был трудный день, но
хороший: острые и горячие споры с Р.М[олинье] в присутствии и при участии
Левы, Бласко, Эрвина247, Лезуаля и всех наших, здешних. Я много говорил,
моментами очень резко, но не обидно, а по-отечески, и это всеми
чувствовалось. Настроение создалось слитности, внимания, - и я почувствовал
себя... стариком-учителем. Позже Левусятка248 пришел ко мне в спальню,
сперва несколько незначительных фраз, потом я сказал что-то о себе, он
припал головой к моему плечу, обнял: "Папочка, я крепко люблю тебя". Совсем
маленький. Я крепко обнял его и прижался щекой к его голове. Он
почувствовал, что я взволнован, и на цыпочках вышел из комнаты... Потом
опять была внизу, в столовой, беседа, но уже совсем не политическая,
наоборот, спокойная и "задушевная" по тону. Все глаза так хорошо смотрели на
меня, и я опять почувствовал себя "старцем", - но без горечи, а с теплотою,
слегка разве с грустью. Во время этой беседы я часто ловил на себе горящие
глаза Левусятки. Выглядит он не очень хорошо: бледен, землистый цвет лица.
Сейчас Лезуаль и Бласко уехали (поездом), Раймон, Лева и Бауэр уезжают
завтра утром в автомобиле. Мне жаль, что Лева уезжает: ко мне здесь очень
хорошо относятся, но все-таки нет никого совсем своего.
Устал все же от сегодняшнего дня и хочу лечь спать: сейчас половина
десятого. Спокойной ночи, Наталочка моя, родненькая, хорошо ли спишь ты? С
адалином или без? Будь здорова, будь спокойна.
Твой
Л.[Троцкий]
20 [сентября 1933 г.]
Ночью просыпаясь, часто звал тебя вслух: Наталочка, где ты? Гете
говорит, что старость не возвращает нас в детство, а застает еще настоящими
детьми. После того, как я днем чувствовал себя вроде "мудрого старца", я
ночью чувствовал себя покинутым мальчиком, который зовет свою маму.
Будьте здоровы, Наталочки милые.
[Л.Д.Троцкий]
В Интернациональный Секретариат
ОЧЕНЬ СПЕШНО
Дорогие товарищи!
Прилагаю проект циркулярного письма по вопросу о работе в
профсоюзах249. Было бы хорошо, если бы вы с теми или другими изменениями,
если они окажутся необходимыми, разрослали это письмо секциям от вашего
собственнолго имени. Если вы сочтете полезным устроить расширенное совещание
для обсуждения этого письма, то я советовал бы привлечь на такое совещание
тов. Шваба250, как знатока этого вопроса (он может подать несколько полезных
практических советов). Если почему-то окажется неудобным разрослать письмо
от имени Интернационального Секретариата, прошу разослать за подписью
Г.Г[урова].
[Л.Д.Троцкий]
22/9/[19]33 [г.]
22 сент[ября 1933 г.]
Милая Наталочка, со слов Левы я понял, что ты живешь сейчас "кое-как",
вернее сказать, плохо: без хорошего стола и без ванны. Очень это
огорчительно. Одним отдыхом не поправишься. С Левой и Раймоном [Молинье] мы
тут обсуждали такой план: не устроиться ли нам вместе с тобой (мне
предварительно "обновиться") в хорошем пансионе, без "свиты", - только
Henri251 жил бы в этом же пансионе (ему нужно отдохнуть) - недели на две, на
время розысков новой квартиры и пр[очее]. Меня эта мысль очень привлекает...
Отдохнуть нам обоим было бы хорошо, в двух маленьких комнатах, тихо-тихо.
Хорошо. если бы это удалось!..
Сотрудничество в "Neue Weltbuhre"252 я прекратил или, вернее,
приостановил, - ввиду двусмысленного поведения редакции. Послать Севушке253
деньги придется отсюда.
От англ[ийского] изд[ателя] окончательного ответа все еще нет. Я пока
еще не беспокоюсь: он должен переписываться с Америкой, может быть и на дачу
уехал, - вся предшествующая переписка, ведшаяся по его инициативе, исключает
разрыв. Но все-таки я предпочел бы иметь контракт в руках. Параллельно
америк[анский] агент ведет переговоры насчет книги о Кр[асной] Армии
(резерв).
Океан светит и шумит в окно, как и на Принкипо, но только там море было
свое, домашнее, а с Атл[антическим] океаном не вышло у меня ни малейшей
дружбы.
Только что Сара принесла мне письмо, к[о]т[о]рое я дал Леве для тебя и
которое он забыл здесь. Я перед его отъездом спрашивал его: "Ты не забудь
мое письмо маме." Он ударил себя по карману и сказал: "Нет, нет, не забуду".
Письмо пролежало у меня три дня.
Милая, Наталочка, крепко тебя обнимаю.
Твой
[Л.Д.Троцкий]
23 сент[ября 1933 г.]
Милая Наталочка, я тебе действительно не ответил на записку с
"просьбами". Крем Жанна взяла уже до записки, только халата в чемодане нет,
но я отлично обхожусь без теплого халата, заменяя его купальным цветным
халатом. Теплые туфли я извлек из чемодана. Жанна мне говорила, что Сара
много говорит о своем отъезде, и ставила вопрос, кем заменить ее. Жанна
называла дочь Парижанина. Но та в советском учреждении получает, несомненно,
довольно высокое жалованье и имеет устойчивое положение: какой ей смысл
переходить к нам?
Боюсь, что инструкция твоя насчет "огорода" свяжет поиски и ограничит
число подходящих домов. Лучше хорошую квартиру без огорода, чем плохую - с
огородом. Лева и Раймон могут инструкцию насчет огорода принять слишком
категорически.
Сейчас 8.30 вечера. Я сижу один, в кресле, в углу твоей комнаты, на
ночном столике лампа стоячая из моей комнаты, окно приоткрыто, океан шумит,
хотя ветер утих, вся молодежь, в том числе и новый, Шмидт254, внизу. Сегодня
написал Henry о Раймоне, написал довольно сурово, предупреждая, что это -
"последний раз". Сегодня начал новое лечение против малярии - новый немецкий
препарат - лечение длится пять дней. От этого лечения пить хочется.
У Веры, в сущности, милый характер: несмотря на тяжелую работу, она
всегда весела, слегка кокетлива, ко мне чрезвычайно внимательна. Жанна
посуровее, хотя в последнее время разговаривает, даже слегка "калякает" со
мной (я ее немножко приучил). Обе очень хорошо кормят меня.
24 [сентября.] Снова пишу в кресле, в углу спальни, на колене... Новый
наш охранитель, немецкий студент255, хорошо играет на рояле. Это вносит в
дом новую струю. Я сквозь пол слушал, хоть смутно, но приятно. В газетах
("Возрождение"256 из советск[ой] печати) было вчера сообщение, что троцкисты
"вместе с правыми и всякими мошенниками" овладели Свердловским советом; 24
человека исключено. Очень интересное сообщение; но что за ним скрывается в
действительности?
Океан шумит за окном, дождь сегодня выпадал раза три в течение дня,
осень... Как странно, что мы с тобой во Франции живем в разных концах. Вот
чего мы с тобой не представляли, когда ехали сюда. Соскучился я по тебе,
очень-очень соскучился, много "мечтаю" о тебе. Но теперь уж недолго. Пора
мне ложиться, Наталочка, - пока засну, поговорю мысленно с тобой. Стар я
становлюсь, Наталочка...
Надо отправить. Крепко-крепко обнимаю.
Твой
[Л.Д.Троцкий]
Французские телеграммы сообщают, будто Вашингтон собирается признать
советское правительство только де факто. Другие сведения говорят о
предстоящем вскоре признании де юре. Очевидно, имеются еще колебания. Вряд
ли мы ошибемся, если предположим, что идея полупризнания или признания в
рассрочку связана, главным образом, с вопросом о Коминтерне. Америка
вступила в период глубоких социальных сдвигов. В этих условиях вмешательство
Коминтерна должно казаться особенно опасным. Между тем в известных кругах
считается незыблемым и сейчас, что признать СССР значит, в сущности,
признать Коминтерн. Мы считаем себе вправе сказать, что такой взгляд
является глубочайшим анахронизмом, который держится только потому, что люди,
особенно профессиональные политики, неохотно вдумываются в новые факты, раз
последние противоречат их предрассудкам.
Советское правительство с первых дней своего существования протестовало
против попыток отождествлять его с Коминтерном. Юридически эти протесты были
безупречны: несмотря на общность идеалов, две организации имели под собой
различные национальные и интернациональные основы и формально оставались в
своей деятельности независимы друг от друга. Но государственных деятелей
Европы и Америки это юридическое разграничение не успокаивало. Они ссылались
на фактическую связь между советским правительством и Третьим
Интернационалом. Во главе обеих этих организаций стояли одни и те же лица.
Ни Ленин, ни его ближайшие сотрудники не скрывали и не хотели скрывать
своего руководящего участия в жизни Коммунистического Интернационала. Если
советское правительство того времени считало возможным идти на очень большие
материальные жертвы в интересах сохранения мирных отношений с
капиталистическими государствами, то советская дипломатия имела строжайшую
директиву: не вступать ни в какие разговоры относительно Коммунистического
Интернационала, нахождения его центра в Москве, участия в нем руководящих
членов правительства и проч. В этой области уступки считались столь же, если
не еще более недопустмыми, чем в области основных принципов советского
режима: системы правления, национализации средств производства, монополии
внешней торговли и проч. Когда Чичерин заикнулся в письме на имя Ленина о
возможности сделать Вильсону некоторые уступки в отношении избирательного
права советской республики, то Ленин письменно же ответил контрпредложением:
отправить Чичерина на время в санаторию ввиду явного нарушения его
политического равновесия257. Нетрудно представить себе, как ответил бы
Ленин, если бы кто-либо из советских дипломатов решился предложить те или
другие уступки капиталистическим партнерам за счет Коминтерна! Насколько
помню, таких предложений, хотя бы и в замаскированном виде, никто никогда не
делал.
Отстаивая в период Брест-Литовских переговоров необходимость принятия
немецкого ультиматума в интересах сохранения советской республики, Ленин
неоднократно повторял: "ставить на карту завоевания Октябрьской революции в
явно безнадежной войне неразумно: другое дело, если бы речь шла о спасении
немецкой революции, - там мы, в случае нужды, должны были бы рискнуть
судьбою советской республики, ибо немецкая революция неизмеримо важнее
нашей". Так же, в основном, смотрели на дело и другие деятели советской
республики. Их речи и статьи достаточно цитировались в свое время в
доказательство органической связи между советским правительством и
Коминтерном. Доводы де юре не действовали поэтому на консервативных
политиков Европы и Америки: они ссылались на положение де факто.
Однако с того времени, когда идеи Ленина и его ближайших соратников
были определяющими идеями советской республики и Коминтерна, утекло много
воды. Изменились обстоятельства, изменились люди: полностью обновился
правящий слой СССР, старые идеи и лозунги вытеснены новыми. То, что
составляло некогда существо дела, превратилось почти что в безобидную
обрядность. Зато прочно сохранились основанные на воспоминаниях убеждения
кое-каких государственных людей Запада насчет нерасторжимой связи между
советским правительством и Коминтерном. Пора пересмотреть этот взгляд. В
нынешнем раздираемом противоречиями мире есть слишком много реальных
оснований для вражды, чтобы искать искусственные поводы для ее разжигания.
Пора понять, что, несмотря на употребляемые в торжественных случаях
ритуальные фразы, советское правительство и Коминтерн живут сейчас в
различных плоскостях. Нынешние вожди СССР не только не собираются приносить
национальные жертвы в пользу германской и вообще мировой революции, но не
останавливаются ни на минуту перед такими действиями и заявлениями, которые
наносят тягчайшие удары Коминтерну и рабочему движению в целом. Чем больше
СССР упрочивает свое международное положение, тем глубже становится разрыв
между советским правительством и международной революционной борьбой.
Наиболее яркими моментами в жизни Коминтерна являлись его конгрессы,
неизменно происходившие в Москве. Здесь, в обмене международного опыта и в
столкновении разных тенденций, формировались основные программные воззрения
и тактические методы. Определяющее участие советских вождей в политике
Коминтерна убедительнее всего обнаруживалось именно на этих конгрессах.
Ленин открыл и закрыл Первый конгресс Коминтерна. Ему приндлежали наиболее
ответственные доклады на Втором конгрессе. На Третьем конгрессе он
возглавлял борьбу против ошибочной политики Зиновьева, Бела Куна и других.
Едва оправившись от первого приступа болезни, Ленин читал на Четвертом
конгрессе доклад о новой экономической политике Советов258. Его мысль была
так же ясна, как всегда, но моментами кровеносные сосуды изменяли ему, и он
делал томительные перерывы... Может быть, позволено будет для полноты
картины отметить, что программные манифесты первых двух конгрессов написаны
автором этих строк и что докладчиком по основным тактическим вопросам на
Третьем и Четвертом конгрессах был народный комиссар по военным и морским
делам.
К сказанному надо еще прибавить, что конгрессы Коминтерна происходили в
те времена ежегодно. За первые четыре года существования Третьего
Интернационала (1919-1922) произошло четыре конгресса. Это и есть эпоха
Ленина. Со времени Четвертого конгресса прошло одиннадцать лет. За весь этот
период имели место всего два конгресса: один в 1924, другой в 1928 г. Вот
уже пять с половиной лет, как конгрессы Коминтерна не собираются вовсе. Одна
эта голая хронологическая справка лучше всяких рассуждений освещает
действительное положение вещей. В годы гражданской войны, когда советская
республика была со всех сторон окружена колючей проволокой блокады и поездка
в советскую Россию связана была не только с трудностями, но и с прямыми
опасностями для жизни, конгрессы собирались ежегодно. За последние же годы,
когда поездки в СССР стали совершенно прозаическим делом, Коминтерну
пришлось совсем отказаться от конгрессов. Им на смену пришли тесные
совещания бюрократических верхов, лишенные и тени того значения, которое
имели многолюдные, демократически выбиравшиеся конгрессы. Но и в этих
закрытых совещаниях чиновников ни один из ответственных руководителей
Советского Союза не принимает более участия. Работами Коминтерна Кремль
интересуется лишь в той мере, какая необходима, чтобы оградить интересы СССР
от каких-либо компрометирующих действий и заявлений. Дело идет уже не об
юридическом разграничении компетенций, а о политическом разрыве.
Ту же мысль можно было бы очень убедительно проследить на эволюции
внешней политики Кремля. Ограничимся противопоставлением исходного момента
советской дипломатии и ее сегодняшнего дня. Брест-Литовский мир Ленин назвал
"передышкой", т. е. короткой паузой в борьбе советского государства с
мировым капитализмом. Красная армия официально и открыто признавалась таким
же орудием этой борьбы, как и Коммунистический Интернационал. Нынешняя
внешняя политика Советского Союза не имеет ничего общего с этими принципами.
Высшим достижением советской дипломатиии является женевская формула, дающая
определение нападения и нападающей стороны259, причем формула эта
распространяется не только на взаимоотношения Советского Союза и его
соседей, но и на взаимоотношения капиталистических государств между собой.
Советское правительство официально стало, таким образом, на охране
политической карты Европы, какой она вышла из Версальской лаборатории. Ленин
считал, что исторический характер войны определяется теми социальными
силами, которые противостоят друг другу на полях сражений, и теми
политическими целями, которые они преследуют. Нынешняя советская дипломатия
исходит полностью из консервативного приципа охраны статус кво. Ее отношение
к войне и воюющим сторонам определяется не революционным критерием, а
юридическим признаком: кто первый преступил чужие границы. Защита
национальной территории против нападающей стороны санкционинуется, таким
образом, советской формулой и для капиталистических стран. Хорошо ли это или
плохо, мы разбираться не станем. Задача этой статьи вообще не в том, чтобы
критиковать политику нынешнего Кремля, а в том, чтобы показать глубокую
принципиальную перемену всей международной ориентации советского
правительства и этим устранить фиктивные препятствия к признанию СССР.
Перспектива построения социализма в отдельной стране отнюдь не голая
фраза: это практическая программа, в одинаковой степени захватывающая
экономику, внутреннюю политику и дипломатию. Вопросы международной
революции, а с ними и Коминтерн, отходили тем более на задний план, чем
решительнее советская бюрократия укреплялась на позициях национального
социализма. Всякая новая революция есть уравнение со многими неизвестными,
следовательно, заключает в себе элемент большого политического риска.
Нынешнее советское правительство из всех сил стремится застраховать свое
внутреннее строительство от риска, связанного не только с войнами, но и с
революциями. Его международная политика из интернационально-революционной
превратилась в национально-консервативную.
Правда, ни перед лицом своих, ни перед лицом иностранных рабочих
советское руководство не может открыто провозгласить то, что есть. Оно
связано идейным наследием Октябрьской революции, которое составляет источник
его авторитета в рабочих массах. Но если покровы традиции сохранились, то
содержание ее выветрилось. Советское правительство разрешает рудиментарным
органам Коминтерна сохранять свою резиденцию в Москве. Но оно не позвляет им
более собирать международные конгрессы. Не рассчитывая больше на помощь
иностранных коммунистических партий, оно ни в малейшей степени не считается
с их интересами в своей внешней политике. Достаточно сослаться на характер
недавнего приема, оказанного французским политическим деятелям в Москве,
чтобы противоречие между эпохой Сталина и эпохой Ленина ударило в глаза!
Как раз в тот час, когда пишутся эти строки, свежий номер французского
официоза "Temps" (24 сентября) приносит в высшей степени знаменательную
корреспонденцию из Москвы. "Платонические надежды на мировую революцию
выражаются (в правящих кругах СССР) тем более энергично, чем более от них
отказываются на практике". Газета уточняет: "Со времени устранения Троцкого,
который со своей теорией перманентной революции представлял подлинную
интернациональную опасность, советские правители примкнули со Сталиным к
политике построения социализма в отдельной стране, не ожидая
проблематической революции в остальном мире". Газета настойчиво
предостерегает от ошибки ту часть французских политиков, которые все еще
склонны подменять сегодняшние реальности призраками прошлого. Не забудем,
что дело идет не о случайном издании, а о самом влиятельном и насквозь
консервативном органе правящего класса Франции. Жорес метко сказал некогда о
"Temps": "это буржуазия, ставшая газетой".
Из всех мировых правительств американское непримиримее всего отстаивало
до сих пор в отношении Советов принцип капиталистического "легитимизма".
Вопрос о Коминтерне играл при этом решающую роль: достаточно вспомнить о
комиссии сенатора Гамильтона Фиша260. Если, однако, почтенный сенатор следит
за живыми фактами, которые не требуют никаких свидетельских показаний, ибо
говорят сами за себя, то он должен по примеру "Temps" прийти к выводу, что
внешняя политика советского правительства не создает более ни малейших
препятствий для признания его не только де факто, но и де юро.
Л. Троцкий
24 сентября 1933 г.
Копии: другим секциям
Дорогие товарищи,
Вопрос о работе в профессиональных союзах сохраняет во всех странах
исключительное значение. В Соединенных Штатах он становится впервые во весь
рост, когда вся экономическая и политическая жизнь страны потрясена и когда
правительственная политика дает толчок росту профессиональных союзов. Вряд
ли правительственный либерализм по отношению к союзам продержится долго (как
и вся вообще нынешняя "плановая" политика)261; но, во всяком случае, можно
наверняка сказать, что либерализм государственной администрации по отношению
к трэд-юнионам ни на минуту не превратится в либерализм трэд-юнионной
бюрократии по отношению к коммунистам. Наоборот, не только реакционная банда
Грина и К╟, но и бюрократия "прогрессивных" трэд-юнионов удвоит
преследования революционного крыла, чтобы показать Белому Дому, что она
вполне заслуживает доверия и поддержки. Величайшая опасность состоит в том,
что в нынешний период великого брожения масс и роста трэд-юнионов коммунисты
снова дадут себя изолировать от рабочих организаций. Трэд-юнионной
бюрократии тем легче осуществить эту задачу, что своей нелепой политикой
ультиматизма, командования и бессилия сталинская бюрократия жестоко
скомпрометировала коммунизм в глазах рабочих, - и эта компрометация
распространяется неизбежно и на нас.
Там, где коммунистов выбрасывают или могут начать завтра выбрасывать из
союзов, не только допустимо, но и обязательно не развертывать преждевременно
коммунистического знамени и вести революционную работу "анонимно". Можно
возразить, что такой образ действий заключает в себе известные опасности:
скрывая свое знамя от масс, организация может сама незаметно отвыкнуть от
собственного знамени. Приспособление к врагу и к предрассудкам массы
заключает в себе опасность оппортунистического перерождения. Все это
совершенно правильно. Партия в целом должна действовать с развернутым
знаменем и все вещи называть своими именами. Но мы говорим в данном случае
не о партии (Лиге), а об определенных ее отрядах, работающих внутри
враждебных профсоюзов. Это не одно и то же. Коммунисты в профсоюзах не
могут, разумеется, ни в каком случае дезавуировать партию, т. е. делать
заявления, противоречащие ее программе и ее решениям. Но коммунист в
профсоюзе вовсе не обязан говорить всегда все, что говорит партия в целом.
Коммунист в профсоюзе не обязан называть себя вслух коммунистом. Партия
(Лига) может и должна в своей печати, на народных собраниях, на митингах
стачечников и вообще трэд-юнионных рабочих договорить то, чего не могут
сказать в данное время коммунисты внутри трэд-юнионов. Необходимо провести
разумное разделение труда, при котором разные части партийной организации
дополняют друг друга.
Не может быть, конечно, и речи о том, чтобы коммунисты в трэд-юнионах
по собственному произволу определяли свою политику внутри трэд-юнионов;
партийная организация в целом должна решать, какие формы приспособления к
обстановке трэд-юнионов допустимы и целесообразны. Чем более стеснена
революционная работа в трэд-юнионах, тем строже и систематичнее должен быть
контроль партии над своими членами в трэд-юнионах. Но этот контроль может и
в большинстве случаев должен быть при нынешних условиях строго секретным.
Правда, и при условии такого контроля урезанная работа в трэд-юнионах
может вести к сужению кругозора и снижению революционного уровня.
Противодействовать этому можно только одним способом: коммунисты не должны
быть только трэд-юнионистами, но должны одновременно выполнять вне
трэд-юнионов партийную работу, хотя бы секретно, чтобы не скомпрометировать
себя в трэд-юнионах.
Сталинцы во многих случаях заявляли, что "согласны" работать в
трэд-юнионах лишь при том условии, если им дадут предварительно права
коммунистических фракций. Смешное "условие"! Требовать от трэд-юнионной
бюрократии, которая изгоняет коммунистов, чтобы она добровольно обставила их
работу с необходимым комфортом, угрожая ей в противном случае стачкой, т. е.
отказом от революционной работы - явная бессмыслица! Нужно уметь работать в
профсоюзах без комфорта и без разрешения бюрократии.
Разумеется, коммунисты должны быть объединены во фракцию, но эта
фракция, работающая на основании строгой внутренней дисциплины, вовсе не
должна выступать открыто как фракция, если условия для этого не благоприятны
(а в подавляющем большинстве случаев дело обстоит именно так).
Партия (Лига) должна иметь, разумеется, платформу трэд-юнионной работы
для данного периода. Эту платформу надо уметь переводить на язык
трэд-юнионных масс, чтобы тем вернее вести эти массы вперед. Опасность так
называемого "хвостизма" (серьезная и большая опасность!) будет устранена тем
лучше, чем полнее и решительнее партия в целом будет дополнять работу своих
трэд-юнинонных фракций.
Совершенно ясно, с другой стороны, что столь осторожный характер работа
в трэд-юнионах будет нести до тех пор, пока коммунистам не удастся показать
рабочим, что они не сталинские бюрократы, не тупые ультиматисты, а дельные,
серьезные классовые борцы, на которых можно положиться, которым следует
доверять. Чем больше будет расти влияние коммунистической фракции в
профсоюзах, тем смелее и открытее она будет развертывать свое партийное
знамя.
Мы твердо надеемся на то, что эти основные соображения встретят полное
сочувствие с вашей стороны.
[Л.Д.Троцкий]
25 сентября 1933 г.
[Письмо британским сторонникам]
Копия
Британской секции
25 сентября 1933 г.
Дорогие товарищи,
Тов. Пэтон предложил мне поместить мои статьи о НРП в журнале
"Аделфи"262. Мой ответ будет ясен из прилагаемой копии.
Вы получили, наверное, выписку из протокола Пленума
И[нтернационального] С[екретариата], из которой ясно, что предложение о
вступлении в НРП было принято Пленумом единогласно. Мне непонятно, кто мог
доставить вам столь ложную информацию. Во всяком случае, не тов. Витте263,
который принимал активное участие в заседании Пленума и голосовал за общее
предложение. Само собой разумеется, я далек от той мысли, что единогласное
мнение Пленума обязывает вас подчиниться. Пленум вынес не готовое решение, а
предложение, но предложение было серьезно обдумано и обсуждено, и вынесено
единогласно.
Тов. Феннер Броквей просил моего разрешения на напечатание в "Нью
Лидер"264 статьи тов. Смита265. Представляю изложение моей беседы с ним266.
Я, разумеется, изъявил согласие. Таким образом вы получите представление об
общем характере беседы, которая, впрочем, почти на сто процентов совпадала с
содержанием посланных вам моих статей.
Я продолжаю думать, что судьба нашей британской секции на ближайшие
годы зависит от правильного отношения к НРП. Еще Шекспир советовал вовремя
пользоваться приливом, чтобы не оставаться на всю жизнь на отмели. Я с
большим нетерпением и беспокойством ожидаю вашего окончательного решения по
этому вопросу.
С товарищеским приветом
Л.Т[роцкий]
25 сент[ября 1933 г.]
Где ты, Наташа? Опять горит лампа на ночном столике, вся комната во
мраке, снизу звуки пианино, через окно шумит океан. Сегодня с утра дождь,
потом яркое солнце, я гулял во дворе, лежал на скамье...
Третий день лечения против малярии, - без хинина: никакого шума в ушах,
никаких вообще субъективных признаков того, что я "лечусь". Аппетит
прекрасный. Через два дня это лечение кончается.
Где ты, Наталочка? Ужасно далеко. Мне кажется моментами, что я забыл
твое лицо. Эта мысль вообще ужасно преследует меня за последние месяцы, со
смерти З[ины]. Очень-очень хочу видеть тебя. Скоро, может быть, нам удастся
поселиться вместе.
26-го. Наталочка, я получил от Lux'а Фуртмюллера267 замечательное
письмо: очень-очень умное, прекрасно написанное литературно, и страшно меня
растрогавшее и напряженным изысканием молодой мысли, и отношением ко мне
лично. Я лежал (в виде исключения) в своей комнате на диване и читал письмо
в чрезвычайном волнении, в котором сочетались и высшая отрада, и острая
грусть: письмо внушало уверенность, что дело наше будет продолжено, и в то
же время навевало мысль, что оно будет продолжено без нас. Письмо это было
им послано в конце июля и случайно открыто в куче бумаг в комнате Жанны (не
по ее, по-видимому, вине, конечно). Где и как письмо пространствовало 2
м[е]с[я]ца, не могу понять. А он, бедняга, волновался. Я ему даже послал
телеграмму сегодня о том, что письмо прочитал только теперь и что немедленно
отвечу.
27-го. Получил от тебя письмо (вместе с письмом для Веры, хорошо, что
ты ей написала). Вчера приехал неожиданно Анри: условиться об отдыхе в
благоприятном месте. Сегодня в 10 1/2 часа утра он уже уехал. Это прекрасный
человек, умный и дельный. Я сейчас занят по уши: готовлю всякие проекты
постановлений и решений, хочу непременно сегодня вечером все это отправить.
Напрасно ты, Наталочка, милая, беспокоишься: я ни разу не озяб.
Полутеплое белье я нашел в шкафу; к тому же здесь вовсе не холодно, я сижу
сейчас в парусиновой куртке при обоих настеж открытых окнах, и мне жарко.
И Лева, и Жанна, видимо, очень рассеянные люди. Леве необходимо все же
хоть немного упорядочить свои приемы. У него нет даже записной книжки
(к[о]т[о]рая должна лежать всегда в одном и том же кармане), он записывает
на клочках, сует в разные карманы, теряет, нервничает.
Письмо я дал ему из рук в руки и попросил: "не забудь, пожалуйста".
Потом перед отъездом спросил: "Не забудешь передать письмо?" Он хлопнул себя
рассеянно по карману: "Нет, нет, что ты..." Он, видимо, переоделся. Я не
сержусь, Наталочка, но ему необходимо дисциплинировать себя... Не
огорчайся...
Крепко, крепко обнимаю и целую тебя, моя родненькая.
Твой
[Л.Д.Троцкий]
По поводу попыток гальванизировать труп Контрольной Комиссии. (Проект
постановления Исполнительной комиссии Лиги)
Исполнительная комиссия назначила в свое время Контрольную Комиссию ad
hoc, исключительно для рассмотрения сплетен, распространявшихся против
некоторых товарищей врагами Лиги и проникших даже внутрь Лиги. В состав
Комиссии были избраны три товарища, которым был хорошо известен бесчестный
характер инсинуаций. Во главе Комиссии был поставлен тов. Витте, который не
только не порицал действия оклеветанных товарищей, но официально взял на
себя ответственность за эти действия в качестве члена Пленума.
Назначенная Контрольная Комиссия оказалась, однако, неработоспособной.
В течение нескольних месяцев она ни разу не собралась. Никакого
расследования сплетен и инсинуаций она не производила.
Ввиду обнаружившейся несостоятельности временной Контрольной Комиссии
Пленум как высший орган большевиков-ленинцев вынес по вопросу о сплетнях
категорическое постановление. Тем самым Контрольная Комиссия, не
существовавшая фактически, была ликвидирована и формально.
Однако после того как члены Комиссии, и прежде всего тов. Витте,
оказались вовлечены в бесприципную борьбу против Лиги и Пленума
И[нтернационального] С[екретариата], они сделали попытку [...]268
Исполнительная комиссия с негодованием и отвращением осуждает такой
недостойный образ действий и предупреждает, что будет каленым железом
выжигать подобные нравы мелкобуржуазной и люмпенпролетарской коррупции из
своих рядов.
[Л.Д.Троцкий]
27 сентября 1933 г.
Проект устава пленума Интернационального Сенкретариата
1. Пленум получает свой мандат от расширенного Пленума или от
интернациональной конференции и действует на основе общих директив.
2. Все вопросы разрешаются в Пленуме большинством голосов и обязательны
для всех нижестоящих организаций и прежде всего для членов самого Пленума.
3. Члены Пленума, оставшиеся в меньшинстве, имеют право довести свое
особое мнение до сведения правлений всех секций. Разумеется, вынесенное
решение приводится в действие немедленно, причем члены меньшинства обязаны
подавать пример несокрушимой дисциплины.
4. В отношении вопросов исключительной важности члены меньшинства
Пленума могут потребовать созыва расширенного Пленума. В случае, если
большинство Пленума считает созыв расширенного Пленума нецелесообразным или
неосуществимым по материальным причинам, меньшинство Пленума может
потребовать опроса правлений всех секций. Решение большинства правлений
секций является обязательным.
Приложение
Ввиду того что представитель бельгийской секции269 проживает в другом
городе, представляется необходимым урегулировать взаимоотношения таким
образом, чтобы, с одной стороны, обеспечить участие представителя
бельгийской секции в разрешении важнейших вопросов, с другой стороны, чтобы
из-за переписки не задерживать текущей работы и наиболее неотложных решений.
Ввиду этого Пленум постановляет:
1. Все документы по подлежащим разрешению вопросам должны своевременно
сообщаться представителю бельгийской секции.
2. Раз (два раза) в месяц происходят заседания с участием бельгийского
делегата, на которых подлежат разрешению наиболее важные принципиальные
вопросы.
3. В промежутках между двумя такими заседаниями голос бельгийского
представителя учитывается по наиболее важным и не терпящим отлагательства
вопросам.
4. Вся текущая работа ведется парижской коллегией Пленума.
5. Во всех вопросах, требующих немедленного решения, независимо от их
важности, парижская коллегия может выносить решения за собственной
ответственностью.
[Л.Д.Троцкий]
27 сентября 1933 г.
По поводу нарушений тов. Витте основных организационных принципов
большевизма (демократического централизма)
Проект
(После точного перечисления всех незаконных действий Витте)
Представляется соверешенно невероятным, что в своей деятельности тов.
Витте ссылается на демократию. Оставим даже в стороне характер "демократии"
в его собственной секции. Во всяком случае один из основных принципов
демократии есть подчинение решению большинства. И[нтернациональный]
С[екретариат], хорош ли он или плох, избран представителями важнейших секций
и отражает, следовательно, точку зрения большинства нашей интернациональной
организации. Оставшись в меньшинстве в Пленуме, Витте имел право довести
свою точку зрения до правления всех секций, чтобы таким образом подготовить
на будущей интернациональной конференции или новом расширенном Пленуме
изменение состава И[нтернационального] С[екретариата] или его политики.
Такое поведение было бы вполне совместимо с принципами демократического
централизма. Вместо этого Витте обратился к Лиге с призывом не выполнять
решений демократически выбранного Центра. Такой образ действий есть
одновременно и нарушение демократии и попрание централизма. Другими словами,
поведение тов. Витте абсолютно не совместимо с большевистскими принципами
организации.
На заседании Пленума Витте прямо говорил: "господа, секция вас
покидает, секция - это я". Одни эти слова достаточно характеризуют
политические и организационные методы В[итте] и установленный им режим в
г[реческой] секции. Однако В[итте] явно переоценивает свои возможности и
силы, игнорируя объективное положение вещей. Если бы даже ему удалось на
основании принципа: "секция - это я" (принципа бонапартского, а не
марксистского) временно оторвать г[реческую] секцию, этот акт не мог бы не
привести к глубокому брожению внутри секции. Рабочие хотели бы узнать, как и
почему их оторвали от интернациональной оппозиции, которая до сих пор давала
им основные идеи и политические директивы. Уже и в предшествующие годы
произошло не мало отколов от г[реческой] секции, причем весьма вероятно, что
одной из важнейших причин этих отклов являлся принцип "секция - это я".
Можно не сомневаться, что идеи марксизма-ленинизма, противопоставленные
методам Витте, вызовут в г[реческой] секции новую дифференциацию. Вокруг
Витте останется лишь небольшая чисто национальная секта, которая, подобно
секте Ландау и К╟, будет влачить безнадежное существование в стороне от тех
больших перспектив, которые сейчас открываются перед нами.
Анализируя историю конфликта Витте с нашей интернациональной
организацией, можно установить следующий момент: Витте явно привык
командовать своей национальной секцией, сводя элементы демократии к
минимуму. С этими навыками он прибыл для центральной работы. Обстоятельства
скоро выяснили, однако, что его национального опыта совершенно недостаточно
для задач самостоятельного интернационального руководства. Само по себе это
не составляет непоправимого бедствия, И[нтернациональный] С[екретариат] в
целом состоит из сравнительно молодых работников, которым приходится учиться
на опыте. Условием такого учения является дружная коллективная работа. Но
тов. Витте привез с собой готовый принцип: "И[нтернациональный]
С[екретариат] - это я". Когда он наткнулся на естественное сопротивление, он
поставил себе задачей овладеть И[нтернациональным] С[екретариатом] в целом
при помощи закулисных организационных действий. Так, он стал систематически
и планомерно за спиною Интернационального Секретариата и Исполнительной
комиссии Лиги, раздувать все виды недовольства, компрометировать
И[нтернациональный] С[екретариат], не останавливаясь перед сообщением
заведомо неправильных сведений и проч.
В этой работе Витте объединился с наиболее беспринципными и
недисциплинированными элементами, которые по существу имеют очень мало
общего с идеями большевиков-ленинцев и только потому оставались в нашей
среде, что их дезорганизаторская и в значительной мере деморализующая работа
слишком долго оставалась безнаказанной. Даже во время своей кратковременной
поездки в Лондон Витте сделал попытку противопоставить британскую секцию
нашей интернациональной организации и ее руководящему центру. С этой целью
он заявил, в частности, британским товарищам, будто предложение о вступлении
в НРП исходит от отдельных лиц, а вовсе не от Пленума. Между тем Пленум при
активном участии Витте принял единогласное заключение по этому вопросу
(соответственная выписка из протокола прилагается)270. Не помнить этого
постановления тов. Витте не мог, ибо он официально взял на себя его
проведение, т. е. его защиту перед британскими товарищами.
Один этот пример, наряду с приведенными выше, дает достаточное
представление о тех методах, к каким прибегает тов. Витте. Во имя какой
цели? Он заявляет, что его не отделяют никакие политические разногласия от
левой оппозиции. Такие заявления мы слышали десятки раз от Росмера, Ландау,
Фрея, Милля и проч. Все они согласны были принять "идеи" левой оппозиции с
тем, чтобы это не обязывало их на практике ни к последовательной политике,
ни к искренней коллективной работе, ни к революционной дисциплине. Такого
рода отношение к идеям левой оппозиции характеризует не большевика-ленинца,
а мелкобуржуазного попутчика. Присутствие подобных элементов в нашей
организации, вообще говоря, до известного времени неизбежно; лучшие из них
постепенно перевоспитаются в пролетарской среде, худшие будут извергнуты. Но
совершенно очевидно, что мелкобуржуазным попутчикам, притом проникнутым
мыслью: "организация - это я", не место в руководящем органе нашей
интернациональной организации.
Товарищ Витте ведет широкую агитацию против Пленума
И[нтернационального] С[екретариата], обвиняя его в неработоспособности и
проч. Мы отнюдь не склонны закрывать глаза на недостатки и прорехи в нашей
работе. Мы намерены сделать все, чтобы улучшить работу И[нтернационального]
С[екретариата] во всех отношениях. Мы просим, однако, товарищей на забывать,
что в составе Пленума нет ни одного платного работника, который мог бы
посвящать делам И[нтернационального] С[екретариата] все свое время. Нет
также и технических работников для переписки или размножения документов.
Как ни велики, однако, недочеты в нашей работе, Витте меньше, чем кто
бы то ни было, имеет право бросать нам упреки. До сентября тов. Витте был в
течение [нескольких] месяцев платным перманентным секретарем. По признанию
всех товарищей, именно в этот период И[нтернациональный] С[екретариат] почти
совершенно не существовал, письма оставались без ответа, большинство секций
жаловалось на отсутствие каких бы то ни было директив. Мы не считаем
оправданием Витте то обстоятельство, что он все свое время посвящал
закулисной агитации.
Пленум И[нтернационального] С[екретариата] неоднократно обращался к
тов. Витте с напоминанием о его обязанностях и с предложением ввести свою
оппозицию в легальные рамки. Витте отвечал на такие товарищеские напоминания
и призывы только усилением своей дезорганизаторской деятельности. Дальше
такое состояние не может быть терпимо. Пленум не может допустить того, чтобы
один из его членов систематически и сознательно нарушал дисциплину и
призывал к этому же подчиненные организации.
Пленум постановляет: считать невозможным дальнейшее сотрудничество с
Витте; возложить на тов. Витте всю ответственность за такой результат;
осудить тов. Витте перед лицом всей интернациональной оппозиции; призвать
нашу г[реческую] секцию заменить Витте другим товарищем, действительно
стоящим на основе организационных принципов большевизма.
[Л.Д.Троцкий]
28 сентября 1933 г.
28 сент[ября 1933 г.]
Наталочек, Наталочек, мой далекий. Сегодня целый день буря, казалось,
снесет дом. Я додиктовал наконец большую статью для "Бюллетеня" и вообще для
нашей печати, завтра закончу обработку и пошлю Леве. Кажется, вышло неплохо
- по вопросу, к[о]т[о]рый очень волнует теперь нашу публику: остается ли еще
СССР рабочим государством?271
Получил кучу писем от лиц, желающих видеть меня: американская
журналистка, сочувствующая коммунизму, швейцарский товар[ищ] Ост, нем[ецкий
писатель Толлер272, страсбургский редактор, 2 бельгийских т[овари]ща
(Вареекен273 - он тебе кланяется - и еще один). Чи-жа-ло274 становится, а
отказывать невозможно. Большинство визитов придется, однако, на время после
отдыха. Ван завтра уезжает на конференцию, письмо это передам, вероятно,
через него, авось не потеряет. Неровность моего почерка объясняется тем, что
я пишу на колене, в угловом кресле, которое возлюбил. Сара очень хорошо
поправилась, рожица почти цветущая. У Веры прекрасный характер: работает,
как невольница, но всегда весела и приветлива, Жанна работает не меньше, но
она как-то рассеяннее и угрюмее, хотя за последнее время стала относиться ко
мне не совсем, как к учреждению, а немножко как к старшему члену семьи, что
ли... Мальчики обносились и заработались до чертиков, особенно Ван,
"технократ". Обыкновенно по вечерам я читаю в углу газеты, но сегодня их не
принесли: газетчик ликвидировался за отсутствием публики, придется ездить,
очевидно, на вокзал. Еще присовокупляю, милая Наталочка, что я сижу в теплых
туфлях и ни разу еще здесь не озяб, чего и Вам желаю.
Малярийное свое лечение я закончил, завтра начинаю принимать
укрепляющее средство: фосфор со стрихнином. Чувствую себя удовлетворительно,
голова вполне ясная, только сплю не очень хорошо. Но отдых, надеюсь, вернет
и сон.
Хочу сейчас написать еще несколько слов Лине Сем[еновне Клячко] об ее
сыне: ей приятно будет услышать хороший отзыв.
Только что сошел вниз, снес газеты, - Шмидт как раз садился за пианино,
я остался в столовой со всеми... Passionata...275 стыдно, я чуть-чуть там не
расплакался, нет выше этой музыки, - хотя, что я знаю о музыке, Наталочка.
Удастся ли тебе в Париже послушать настоящую музыку? Боюсь только, что не
засну, очень меня взволновала музыка. Какой мир носил в себе Бетховен, - и
какое оставил наследство! Эррио написал книгу о Бетховене276, мне кажется,
такой филистер не может понять фигуру Бетховена (хотя что, собственно, я
знаю о Бетховене?..)
29 сент[ября]. Вот я опять проснулся, еще открылся новый день, хочу
сейчас работать над статьей, а после нее написать (до отъезда) о романе
Мальро277. Будь здорова, Наталочка, не будь такой грустной, по письмам твоим
(и по редкости их) вижу, что ты чувствуешь себя физически скорее плохо и
вообще как будто угнетена. Милая моя, милая, будь здорова.
Твой
Л.[ТРоцкий]
Британской секции большевиков-ленинцев
2 октября 1933
Дорогие товарищи,
Я получил копию вашего письма от [...]278 сентября. Позволяю себе
высказать по вопросу о вступлении в НРП некоторые дополнительные
соображения.
1. Мы не преувеличиваем значения НРП. В политике, как и в физическом
мире, все относительно. По сравнению с вашей маленькой группой НРП - большая
организация. Ваш маленький рычаг недостаточен для воздействия на Лейбор
Парти, но может произвести большой эффект в отношении НРП.
2. Мне кажется, что Вы склонны немножко смотреть на НРП глазами
сталинской партии, т. е. преувеличивать число мелкобуржуазных элементов и
преуменьшать пролетарскую часть партии. Но если даже считать, что рабочих
всего 10% (явное преуменьшение, ибо вы игнорируете провинцию), то и тогда
окажется 1000 революционно настроенных рабочих. На самом деле гораздо
больше.
3. Скачок от тысячи до 10000 гораздо легче, чем скачок от сорока до
тысячи.
4. Вы говорите о преимуществах воздействия на НРП извне. Взятые в
широком историческом масштабе, ваши доводы бесспорны, но бывают
исключительные, повторяющиеся положения, которые надо уметь использовать при
помощи исключительных мер. Революционные рабочие НРП сегодня еще держатся за
свою партию. Их ни в каком случае не может привлекать перспектива примкнуть
к группе в 40 человек, принципы которой им малоизвестны. Если они
разочаруются в течение ближайшего года в НРП, они пойдут не к вам, а к
сталинцам, которые сломают им позвоночник.
Если вы вступаете в НРП, чтобы работать над большевистским
преобразованием партии (т. е. ее революционного ядра), то рабочие отнесутся
к вам как к товарищам, сотрудникам, а не как к противникам, которые хотят
извне расколоть партию.
5. Если бы дело шло к сложившейся однородной партии с устойчивым
аппаратом, вхождение было бы не только бесцельно, но и пагубно. Но состояние
НРП совсем иное: аппарат неоднороден и потому предоставляет разным течениям
большую свободу. Революционная часть партии жадно ищет ответов. Оставаясь
самостоятельной, группа ваша является в глазах рабочих только маленьким
конкурентом сталинцев. Внутри партии вы гораздо успешнее можете сделать
рабочим прививку против сталинизма.
6. Я думаю (это мое личное мнение), что даже отказавшись от
собственного органа, вы с успехом сможете использовать орган НРП, как "Нью
Лидер", так и дискуссионный орган. Американский "Милитант" может с успехом
дополнить вашу работу, как и интернациональный "Бюллетень".
7. Должны ли все члены группы войти в НРП? Это вопрос чисто
практический. (Если товарищи, работающие в компартии Великобритании, имеют
широкое поле деятельности, они могут и дальше оставаться в ней. Хотя я лично
думаю, что полезный эффект их работы был бы в несколько раз выше в НРП в
настоящих условиях).
8. Войдете ли вы в НРП как фракция или индивидуально, это вопрос чисто
формальный. По существу вы, конечно, будете фракцией, подчиняющейся общей
дисциплине. Перед вступлением вы делаете открытое заявление: "Наши взгляды
известны, мы основываемся на принципах большевизма-ленинизма и сложились как
часть Интернациональной Левой Оппозиции. Ее идеи мы считаем единственной
основой, на которой может быть воздвигнут новый Интернационал. Мы вступаем в
НРП, чтобы убедить членов партии на повседневной практической работе в
правильности наших идей и в необходимости для НРП примкнуть к инициаторам
нового Интернационала".
9. В каком смысле такое заявление может уменьшить престиж вашей группы?
Мне это непонятно.
Разумеется, наш Интернациональный Секретариат не имел и не имеет в виду
заставить вас голым приказом войти в НРП. Если вы сами не убедитесь в
полезности такого шага, то ваше вхождение не принесет никакой пользы. Шаг
исключительно ответственный, и его надо хорошо обдумать и взвесить. Цель
настоящего письма, как и предшествующих моих писем, помочь вашей дискуссии.
С крепким товарищеским приветом
[Л.Д.Троцкий]
2 октября 1933 г.
Дорогие товарищи,
В номере "Дейли Уоркер"279 от 14 сентября я нашел письмо тов.
С.А.Смита, который защищает НРП от обвинения в том, будто ее делегация в
Париже участвовала в построении Интернационала 2 1/2280. У меня нет никакого
основания вмешиваться в эту полемику по существу. Но я не могу не отметить
того, что из письма тов. Смита можно сделать вывод, будто в Париже
действительно было положено основание Интернационалу 2 1/2, хотя и без
участия НРП. Я считаю необходимым рассеять перед аудиторией "Нью Лидер"
всякие недоразумения на этот счет.
На Парижской конференции действительно участвовали некоторые
организации, занимающие промежуточное положение между 2-м и 3-м
Интернационалами. Таковы: Норвежская рабочая партия, французская ПЮП,
итальянские максималисты и проч. Но как раз все эти организации высказались
против нового Интернационала. В пользу создания нового Интернационала, но не
2 1/2, а Четвертого, высказались четыре организации: Интернациональная левая
оппозиция, Социалистическая рабочая партия Германии и две голландские
социалистические партии: Независимая и Революционная.
Я горячо советую читателям "Нью Лидер", как впрочем, и читателям "Дейли
Уоркер", ознакомиться с Декларацией названных организаций "О необходимости
нового Интернационала и его принципах"281. Здесь я приведу только один
параграф из одиннадцати.
Пар[аграф] 8. "Готовые к сотрудничеству со всеми теми организациями,
группами, фракциями, которые на деле развиваются от реформизма или
бюрократического центризма (сталинизма) в сторону революционной марксистской
политики, ниже подписавшиеся категорически заявляют в то же время, что новый
Интернационал должен исключать какое бы то ни было примиренчество по
отношению к реформизму или центризму. Необходимое единство рабочего движения
не может быть достигнуто смешением революционных и реформистских взглядов
или приспособлением к сталинской политике, но только через преодоление
политики обоих обанкротившихся Интернационалов. Чтобы новый Интернационал
был достоин своих задач, он не должен допускать никаких уклонов от
революционных принципов в вопросах восстания, пролетарской диктатуры,
советской формы государства и т. д."
В заключение позволяю себе сказать, что Интернациональная левая
оппозиция (большевики-ленинцы) стоит гораздо дальше от принципов центризма
(номер 2 1/2), чем нынешний барбюсированный Коминтерн.
С революционным приветом
Л.Троцкий
3 окт[ября 1933 г.]
Наталочка, я не писал тебе дня три, отчасти ожидая писем от тебя,
отчасти ожидая тебя самое, отчасти из-за статьи, к[о]т[о]рую заканчивал. Не
знаю, что скажет молодежь (они в большинстве своем слишком беглые читатели),
а мне кажется, что статья удалась...
Сегодня после завтрака (час дня) получил от тебя сразу два письма, от
29 и 1 окт[ября] с приложением двух открыток. Спасибо, Наталочка! Чтобы не
забыть: Отто привез из Чехосл[овакии] в Париж фотограф[ические] карточки и
медикамент для меня. Не растащили бы карточки и не потеряли бы медикамент
(очень важный!!]. Я еще, впрочем, Леве напишу.
В П[ачука] к врачу я нисколько не стремлюсь, совсем наоборот. Забота
моя одна: ликвидировать как можно скорее [дела] здесь, чтобы освободить
Ж[анну] и В[еру]!
Если Анри приедет раньше, тем лучше!
Погода здесь стоит великолепная: теплая (я в парусине при откр[ытых]
окнах), тихая. Время от времени пробежит совсем летний дождь... Хочу еще
здесь написать статью о романе Мальро (до отъезда).
Последние дни отвечал на письма, много написал, а все еще остается
много писем неотвеченных. Корреспонденция пугает меня своими размерами. А
ведь только начинается...
Я раньше просил Анри привезти сюда парикмахера, потом отменил это,
сейчас колеблюсь. Во всяком случае, хорошо бы иметь краску для волос. Может
быть ты, Наталочка, что-нибудь присоветуешь на этот счет Леве или Анри?..
Завтра как будто гости будут: Вареекен, один или с кем-нибудь. И
швейцарский товарищ (не то мужчина, не то женщина) собирался приехать в
самом начале окт[ября]. Остальные - позже. Хочу сейчас продиктовать еще
циркуляр для пленума.
Оказывается, скоро едут на почту, а я хочу еще продиктовать письмо
Леве. Прости, родненькая, что письмо вышло такое беглое, я хотел просто дать
о себе знать - ввиду перерыва в три дня, - а написать лучше не мог, т[ак]
к[ак] писал днем, с перерывами.
Будь здорова, скоро-скоро увидимся.
Обнимаю. Твой
Л.[Троцкий]
О предстоящей конференции революционно-социалистической и
коммунистической молодежи (в Амстердаме 9-10 декабря 1933 г.) 282
Очень важно и спешно!
Всем секциям и юношеским организациям большевиков-ленинцев
Проект
Дорогие товарищи!
Мы прилагаем при сем копию циркулярного письма, разосланного
голландским Социалистическим союзом молодежи, примыкающим к дружественной
нам партии ОСП. Дело идет о созыве через два месяца международной
конференции революционно-социалистической и коммунистической молодежи. Мы
придаем этой инициативе исключительное значение. Крушение обоих
Интернационалов тяжелее всего отражается на молодежи, как на слабейшем звене
пролетарской армии. Возрождение интернационального рабочего движения и
создание нового Интернационала немыслимо без пробуждения, сплочения,
интернационального объединения, революционно-теоретического и боевого
воспитания пролетарской молодежи. Конференция в Амстердаме может и должна
стать важным этапом на этом пути.
Из приложенного циркулярного письма явствует, что в конференции должны
принять участие очень разнообразные по своей политической физиономии
организации и группы революционной молодежи. Мы считаем такого рода состав
на данной стадии не только неизбежным, но и политически правильным. Дело
идет не о каких-либо сложившихся партиях с окостеневшей бюрократией. Все
организации молодежи, перечисленные в циркулярном письме, или, по крайней
мере, подавляющее большинство их, находятся в процессе формирования,
проделывают эволюцию в сторону коммунизма и еще только ищут своего
теоретического и политического самоопределения. На такого рода юношеской
конференции молодые большевики-ленинцы могут выполнить работу неизмеримой
важности.
Два месяца срок небольшой. Необходмо немедленно же приступить к
подготовке достойного участия в конференции наших секций. Интернациональный
секретариат создал при себе с этой целью особую Центральную комиссию под
председательством одного из членов Секретариата с участием представителей
коммунистической молодежи трех национальных секций: в руках этой комиссии
будет сосредоточена вся подготовительная работа под общим руководством
Интернационального секретариата.
Мы рекомендуем правлениям национальных секций создать при себе
подобного же рода национальные комиссии, с тем чтобы они немедленно же
приступили к работе.
Первая задача состоит в серьезной проработке предложенного голландскими
товарищами порядка дня, в подготовке проектов резолюций, в дополнении
порядка дня новыми вопросами, в выработке политических и организационных
предложений и проч. Все такого рода предложения, хотя бы и очень кратко,
должны немедленно посылаться Центральной комиссии по указанному ниже адресу.
Желательно в то же время, ввиду краткости времени, чтобы каждая секция
немедленно рассылала свои предложения другим секциям, что, конечно, не
освободит Центральную комиссию от рассылки необходимых материалов.
Желательно, чтобы как можно большее число наших секций и групп послали
своих представителей на конференцию. Мы вынуждены, однако, заранее
предупредить, что каждая секция должна будет сама покрыть расходы по
поездке. Некоторые секции могут соединять свои усилия для посылки одного
общего делегата. Вполне допустима, разумеется, передача мандата товарищу,
живущему за границей, если он близко знаком с жизнью данной секции и
выражает ее точку зрения.
В тех случаях, где материальные трудности помешают посылке делегата,
необходимо выработать собственное приветствие конференции с кратким отчетом
о работе среди молодежи и с кратким изложением общей принципиальной позиции.
Мы не сомневаемся, что в разных странах существуют организации, группы
и фракции молодежи, которые еще не вошли в перечень голландских товарищей,
но которые с полным успехом могут быть приглашены к участию в конференции.
Мы предлагаем вам немедленно установить такие организации в вашей стране,
сообщить о них голландской организации для официального их приглашения и в
то же время уже немедленно начать с ними предварительные переговоры об их
участии в конференции.
Когда первые подготовительные шаги будут сделаны и национальная
комиссия достаточно овладеет вопросом, крайне желательно созвать, где
возможно, открытые собрания революционной молодежи на тему:
"Интернациональная конференция молодежи в Амстердаме". На таких собраниях
желательно проводить краткие резолюции, указывающие на необходимость
сплочения пролетарской молодежи на революционных основах марксизма.
Важнейшим пунктом порядка дня является 4-й: "Основные принципы и формы
интернационального сотрудничества". По этому вопросу должен быть выработан
проект программной декларации, которая должна будет в своем дальнейшем
развитии стать хартией нового Интернационала молодежи. Мы приглашаем все
секции без исключения внести те или другие предложения по этому вопросу. Со
своей стороны, мы считаем совершенно необходмым вынести особую резолюцию по
вопросу "Революционная молодежь и теория марксизма". Важнейшей задачей
большевиков-ленинцев на данной, первоначальной, стадии интернационального
движения молодежи будет поставить со всей решительностью вопрос о том, что
Четвертый Интернационал, если он хочет стоять на высоте задач нашей эпохи,
должен быть построен на гранитном фундаменте марксистской теории. Именно
молодежи должно быть привито понимание неоценимого значения марксистской
теории как орудия революционной практики. Недооценке значения теории, тем
более пренебрежительному отношению к теории в рядах молодежи (такие
настроения характерны для организаций в духе "Двухсполовинного"
[Интернационала]) должен быть дан товарищеский по форме, но непримиримый по
существу отпор.
Вопрос о борьбе с фашизмом и с войной займет по необходимости важное
место в работах конференции. Здесь мы должны с особой отчетливостью
выдвинуть ленинские принципы революционной стратегии в противовес
реформистскому и австро-марксистскому капитулянтству, центристской
половинчатости всех видов и маскарадной "политике" Барбюса-Мюнценберга,
которая своей ложью и фальшью, внешними эффектами и пустотой особенно
гибельна для революционного движения молодежи.
Таковы важнейшие соображения и указания, которые мы можем дать вам в
настоящий момент. Мы твердо рассчитываем на вашу инициативу и настойчивость
в подготовительной работе. Дело идет о вопросе - это можно сказать без
преувеличения - исторической важности! Большевики-ленинцы могут и,
следовательно, обязаны сыграть крупную роль в создании нового Интернационала
молодежи.
Мы надеемся, что не позже, как через три дня по получении настоящего
письма вы пришлете нам краткое сообщение о ваших планах, возможностях и об
уже предпринятых вами практических шагах по подготовке к конференции.
Интернациональный Секретариат
6 октября 1933 г.
Что такое национал-социализм?
Наивные умы полагают, что королевское звание сидит в самом короле, в
его горностаевой мантии и короне, в его костях и жилах. На самом деле
королевское звание есть взаимоотношение между людьми. Король только потому
король, что через его особу преломляются интересы и предрассудки миллионов
людей. Когда эти взаимоотношения размываются потоком развития, король
оказывается лишь поношенным мужчиной с отвислой нижней губой. Об этом мог
бы, по свежим впечатлениям, порассказать тот, кто назывался некогда
Альфонсом XIII.
От вождя божьей милостью вождь милостью народа отличается тем, что
вынужден сам проложить себе дорогу, по крайней мере, помочь обстоятельствам
открыть себя. Но все же вождь есть всегда отношение между людьми,
индивидуальное предложение в ответ на коллективный спрос. Споры насчет
личности Гитлера тем острее, чем больше ищут тайну его успеха в нем самом.
Между тем трудно найти другую политическую фигуру, которая в такой мере была
бы узлом безличных исторических сил. Не всякий ожесточенный мелкий буржуа
мог бы стать Гилером, но частица Гитлера сидит в каждом ожесточенном мелком
буржуа.
Быстрый рост германского капитализма до войны отнюдь не означал
простого уничтожения промежуточных классов; разоряя одни слои мелкой
буржуазии, он заново создавал другие: ремесленников и лавочников - вокруг
заводов, техников и администраторов - внутри заводов. Но, сохраняясь и даже
возрастая численно - старая и новая мелкая буржуазия составляет не многим
менее половины германского народа, - промежуточные классы лишились последней
тени самостоятельности, жили на периферии крупной индустрии и банковской
системы, питались крохами со стола монопольных трестов и картелей и идейными
подачками их традиционных теоретиков и политиков.
Поражение воздвигло на пути германского империализма стену. Внешняя
динамика превратилась во внутреннюю. Война перешла в революцию.
Социал-демократия, помогавшая Гогенцоллерну довести войну до ее трагического
конца, не дала пролетариату довести до конца революцию. 14 лет ушли на
постоянные извинения веймарской демократии в собственном существовании.
Коммунистическая партия звала рабочих на новую революцию, но оказалась
неспособной руководить ею. Немецкий пролетариат прошел через подъемы и
крушения войны, революции, парламентаризма и псевдобольшевизма. Одновременно
с тем как старые партии буржуазии исчерпали себя вконец, динамическая сила
рабочего класса оказалась подорвана.
Послевоенный хаос бил по ремесленникам, торговцам и служащим не менее
жестоко, чем по рабочим. Сельскохозяйственный кризис разорял крестьян.
Упадок средних слоев не мог означать их пролетаризацию, поскольку
пролетариат сам выделял гигантскую армию хронических безработных.
Пауперизация мелкой буржуазии, чуть прикрытая галстуком и чулками
искусственного шелка, разъедала все официальные верования и прежде всего
доктрину демократического парламентаризма.
Множественность партий, холодная горячка выборов, непрерывные смены
министерств осложняли социальный кризис калейдоскопом бесплодных
политических комбинаций. В атмосфере, накаленной войной, поражением,
репарациями, инфляцией, рурской оккупацией, кризисом, нуждой и ожесточением,
мелкая буржуазия поднялась против всех старых партий, которые обманули ее.
Острые обиды маленьких собственников, не выходящих из банкротства, их
академических сыновей без должности и клиентов, их дочерей без приданого и
женихов, требовали порядка и железной руки.
Знамя национал-социализма было поднято выходцами из низшего и среднего
командного слоя старой армии. Украшенные знаками отличий офицеры и
унтерофицеры не могли поверить, что их героизм и страдания не только пропали
даром для отечества, но и не дают им самим особых прав на благодарность.
Отсюда их ненависть к революции и пролетариату. Они не хотели в то же время
мириться с тем, что банкиры, промышленники, министры снова возвращают их на
скромные места бухгалтеров, инженеров, почтовых чиновников и народных
учителей. Отсюда их "социализм". На Изере283 и под Верденом284 они научились
рисковать собою и другими и разговаривать языком команды, который сильно
импонировал тыловому мелкому буржуа. Так эти люди стали вождями.
В начале своей политической карьеры Гитлер выделялся, может быть,
только большим темпераментом, более громким голосом, более уверенной в себе
умственной ограниченностью. Он не внес в движение никакой готовой программы,
если не считать жажды мести оскорбленного солдата. Гитлер начал с обид и
жалоб - на условия Версаля, на дороговизну жизни, на отсутствие почтения к
заслуженному унтер-офицеру, на происки банкиров и журналистов моисеева
закона285. Разоряющихся, утопающих, людей с рубцами и свежими синяками в
стране нашлось достаточно. Каждый из них хотел стучать кулаками по столу.
Гитлер умел это делать лучше других. Правда, он не знал, как поправить беду.
Но его обличения звучали то как команда, то как мольба, обращенная к
немилостивой судьбе. Обреченные классы, подобно безнадежно больным, не
устают варьировать свои жалобы и выслушивать утешения. Все речи Гитлера были
настроены по этому камертону. Сентиментальная бесформенность, отсутствие
дисциплины мысли, невежество при пестрой начитанности - все эти минусы
превращались в плюсы. Они давали ему возможность объединять в нищенской суме
национал-социализма все виды недовольства и вести массу туда, куда она его
толкала. Из собственных первоначальных импровизаций в памяти агитатора
сохранялось то, что встречало одобрение. Его политические мысли являлись
плодом ораторской акустики. Так происходил отбор лозунгов. Так уплотнялась
программа. Так из сырого материала формировался "вождь".
Муссолини с самого начала сознательнее относился к социальной материи,
чем Гитлер, которому полицейский мистицизм какого-нибудь Меттерниха286
ближе, чем политическая алгебра Макиавелли287. Муссолини умственно смелее и
циничнее. Достаточно того, что римский атеист лишь пользуется религией как
полицией или юстицией, тогда как его берлинский коллега действительно верит
в особое покровительство Провидения. Еще в то время, когда будущий
итальянский диктатор считал Маркса "нашим общим бессмертным учителем", он не
без искусства защищал теорию, которая видит в жизни современного общества
прежде всего взаимодействие двух основных классов: буржуазии и пролетариата.
Правда, писал Муссолини в 1914 г., между нами пролегают очень многочисленные
промежуточные слои, которые образуют как бы "соединительную ткань
человеческого коллектива"; но "в периоды кризиса промежуточные классы
притягиваются, смотря по их интересам и их идеям, к одному или другому из
основных классов". Очень важное обобщение! Как научная медицина вооружает
возможностью не только лечить больного, но и кратчайшим путем отправить
здорового к праотцам, так научный анализ классовых отношений,
предназначенный его творцом для мобилизации пролетариата, дал возможность
Муссолини, когда он перекинулся в противоположный лагерь, мобилизовать
промежуточные классы против пролетариата. Гитлер совершил ту же работу,
переведя методологию фашизма на язык немецкой мистики.
Костры, на которых сгорает нечестивая литература марксизма, ярко
освещают классовую природу национал-социализма. Пока наци действовали как
партия, а не [как] государственная власть, они почти не находили подступа к
рабочему классу. С другой стороны, крупная буржуазия, даже та, которая
поддерживала Гитлера деньгами, не считала его партию своей. Национальное
"возрождение" полностью опиралось на промежуточные классы, наиболее отсталую
часть нации, тяжелый баласт истории. Политическое искусство состояло в том,
чтобы спаять мелкую буржуазию единством враждебности к пролетариату. Что
нужно сделать, чтобы стало лучше? Прежде всего придавить тех, которые внизу.
Бессильная перед крупным капиталом мелкая буржуазия надеется отныне
разгромом рабочих вернуть себе социальное достоинство.
Наци называют свой переворот узурпированным именем революции. На самом
деле в Германии, как и в Италии, фашизм оставляет социальную систему
нетронутой. Взятый сам по себе переворот Гитлера не имеет права даже на имя
контрреволюции. Но его нельзя рассматривать изолированно: он является
завершением цикла потрясений, которые начались в Германии в 1918 году.
Ноябрьская революция, передавшая власть рабочим и солдатским Советам, была,
по своей основной тенденции, пролетарской. Но стоявшая во главе пролетариата
партия вернула власть буржуазии. В этом смысле социал-демократия открыла эру
контрреволюции, прежде чем революция успела довести свою работу до конца.
Однако до тех пор пока буржуазия зависела от социал-демократии,
следовательно, от рабочих, режим сохранял элементы компромисса. Между тем
международное и внутреннее положение немецкого капитализма не оставляло
больше места для уступок. Если социал-демократия спасла буржуазию от
пролетарской революции, то пришла очередь фашизма освободить буржуазию от
социал-демократии. Переворот Гитлера - только заключительное звено цепи
контрреволюционных сдвигов.
Мелкий буржуа враждебен идее развития, ибо развитие идет неизменно
против него: прогресс не принес ему ничего, кроме неоплатных долгов.
Национал-социализм отвергает не только марксизм, но и дарвинизм288. Наци
проклинают материализм, ибо победы техники над природой означали победу
крупного капитализма над мелким. Вожди движения ликвидируют
"интеллектуализм" не столько потому, что сами обладают интеллектами второго
и третьего сорта, но прежде всего потому, что их историческая роль не
допускает доведения ни одной мысли до конца. Мелкому буржуа нужна высшая
инстанция, стоящая над материей и над историей и огражденная от конкуренции,
инфляции, кризиса и продажи с молотка. Эволюции, экономическому мышлению,
рационализму - двадцатому, девятнадцатому и восемнадцатому векам -
противопоставляется национальный идеализм как источник героического начала.
Нация Гитлера есть мифологическая тень самой мелкой буржуазии, ее
патетический бред о тысячелетнем царстве на земле.
Чтобы поднять нацию над историей, ей дается опора расы. История
рассматривается как эманация расы. Качества расы конструируются
безотносительно к изменяющимся социальным условиям. Отвергая "экономическое
мышление" как низменное, национал-социализм спускается этажом ниже: от
экономического материализма он апеллирует к зоологическому материализму.
Теория расы, как бы специально созданная для претенциозного самоучки,
ищущего универсальный ключ ко всем тайнам жизни, выглядит особенно плачевно
в свете истории идей. Чтобы создать религию истинно германской крови,
Гитлеру пришлось из вторых рук позаимствовать идеи расизма у француза,
дипломата и писателя-дилетанта графа Гобино289. Политическую методологию
Гитлер нашел готовой у итальянцев. Муссолини широко использовал марксову
теорию классовой борьбы. Сам марксизм явился плодом сочетания немецкой
философии, французской истории и английской экономики. Проследить
ретроспективно генеалогию идей, даже наиболее реакционных и тупоумных значит
не оставить от расизма ни следа.
Безмерная скудность национал-социалистической философии не помешала,
разумеется, университетской науке вступить на всех парусах в фарватер
Гитлера, когда его победа достаточно определилась. Годы веймарского режима
были для большинства профессорской черни временем смуты и тревоги. Историки,
экономисты, юристы и философы терялись в догадках о том, какой из борющихся
критериев истины настоящий, т. е. какой из лагерей окажется в конце концов
хозяином положения. Фашистская диктатура устраняет сомнения Фаустов290 и
колебания Гамлетов291 университетской кафедры. Из сумерек парламентской
относительности наука снова вступает в царство абсолютов. Эйнштейну292
пришлось разбить свой шатер за пределами Германии.
В плане политики расизм есть надутая и хвастливая разновидность
шовинизма в союзе с френологией. Как разорявшееся дворянство находило
утешение в благородстве своей крови, так пауперизованная мелкая буржуазия
упивается сказками об особых преимуществах своей расы. Достойно внимания то,
что вождями национал-социализма являются не германские немцы, а выходцы из
Австрии, как сам Гитлер, из бывших балтийских провинций царской империи, как
Розенберг293, из колониальных стран, как нынешний заместитель Гитлера по
управлению партией Гесс294. Нужна была школа варварской национальной возни
на культурных окраинах, чтобы внушить "вождям" те идеи, которые нашли
впоследствии отклик в сердцах наиболее варварских классов Германии.
Личность и класс - либерализм и марксизм - зло. Нация - добро. Но у
порога собственности эта философия выворачивается наизнанку. Только в личной
собственности - спасение. Идея национальной собственности - исчадие
большевизма. Обоготворяя нацию, мелкий буржуа ничего не хочет отдавать ей.
Наоборот, он ждет, чтобы нация его самого наделила собственностью и оградила
ее от рабочего и от судебного пристава. К несчастью, третий рейх не даст
мелкому буржуа ничего, кроме новых налогов.
В области современного хозяйства, международного по связям, безличного
по методам, прицип расы кажется выходцем со средневекового кладбища. Наци
заранее идут на уступки: чистота расы, которая в царстве духа удостоверяется
паспортом, в области хозяйства должна доказываться главным образом
деловитостью. В современных условиях это значит: конкурентоспособностью.
Через заднюю дверь расизм возвращается к экономическому либерализму,
освобожденному от политических свобод.
Практически национализм в хозяйстве сводится к бессильным при всей
своей грубости взрывом антисемитизма. От современной экономической системы
наци отвлекают в качестве нечистой силы ростовщический или банковский
капитал: как раз в этой сфере еврейская буржуазия занимает, как известно,
крупное место. Склоняясь перед капитализмом в целом, мелкий буржуа объявляет
войну злому духу наживы в образе польского еврея в длиннополом кафтане и
нередко, без гроша в кармане. Погром становится высшим доказательством
расового превосходства.
Программа, с которой национал-социализм пришел к власти, - увы, -
весьма напоминает еврейский "универсальный" магазин в глухой провинции: чего
тут нет - по низким ценам и еще более низкого качества! Воспоминания о
"счастливых" временах свободной конкуренции и смутные предания об
устойчивости сословного общества; надежды на возрождение колониальной
империи и мечты о замкнутом хозяйстве; фразы о возвращении от римского права
к старонемецкому и ходатайства об американском моратории; завистливая вражда
к неравенству в виде особняка и автомобиля и животный страх перед равенством
в виде рабочего в кепке и без воротника; беснование национализма и страх
перед мировыми кредиторами... Все отбросы интернациональной политической
мысли пошли на пополнение духовной сокровищницы новонемецкого мессианизма.
Фашизм открыл для политики дно общества. Не только в крестьянских
домах, но и в небоскребах городов рядом с XX веком живет и сегодня X или
XIII. Сотни миллионов людей пользуются электрическим током, не переставая
верить в магическую силу жестов и заклинаний. Римский папа по радио
проповедует о чуде превращения воды в вино. Звезды кинематографа гадают у
гадалок. Авиаторы, управляющие чудесными механизмами, созданными гением
человека, носят под свитером амулеты. Какие неисчерпаемые резервы тьмы,
невежества и дикости! Отчаяние подняло их на ноги, фашизм дал им знамя. Все
то, что при беспрепятственном развитии общества должно было бы быть
выброшено из национального организма в виде экскрементов культуры, сейчас
прорвалось через горло: капиталистическую цивилизацию рвет непереваренным
варварством. Такова физиология национал-социализма.
Немецкий фашизм, как и итальянский, поднялся к власти на спине мелкой
буржуазии, которую он превратил в таран против рабочего класса и учрежденной
демократии. Но фашизм у власти - меньше всего правительство мелкой
буржуазии. Наоборот, это самая беспощадная диктатура монополистского
капитала. Муссолини прав: промежуточные классы не способны на
самостоятельную политику. В периоды великих кризисов они призваны доводить
до абсурда политику одного из двух основных классов. Фашизму удалось двинуть
их на службу капитала. Такие лозунги как огосударствление трестов и
упразднение нетрудовых доходов, по приходе к власти сразу оказались за
бортом. Наоборот, партикуляризм немецких "земель", опиравшийся на
особенности мелкой буржуазии, очистил место капиталистически-полицейскому
централизму. Каждый успех внутренней и внешней политики национал-социализма
будет неминуемо означать дальнейшее подавление мелкого капитала крупным.
Программа мелкобуржуазных иллюзий не отменяется; она просто отрывается
от действительности и растворяется в ритуальных действиях. Объединение всех
классов сводится к полусимволике трудовой повинности и к конфискации "в
пользу народа" рабочего праздника 1 мая. Охранение готического шрифта в
противовес латинскому есть символический реванш за гнет мирового рынка.
Зависимость от интернациональных, в том числе и еврейских, банкиров, не
смягчается ни на иоту; зато запрещено резать животных по ритуалу талмуда.
Если дно ада вымощено добрыми намерениями, то мостовые третьего рейха
выстилаются символами.
Сводя программу мелкобуржуазных иллюзий к голому бюрократическому
маскараду, национал-социализм поднимается над нацией, как наиболее чистая
форма империализма. Надежды на то, что правительство Гитлера не
сегодня-завтра падет жертвой своей внутренней несостоятельности, совершенно
ложны. Программа необходима была наци, чтоб прийти к власти; но власть
служит Гитлеру вовсе не для того, чтоб выполнять программу. Задания ставит
ему монополистский капитал. Насильственная концентрация всех сил и средств
народа в интересах империализма - подлинная историческая миссия фашистской
диктатуры, - означает подготовку войны, а эта задача в свою очередь не
терпит никакого внутреннего сопротивления и ведет к дальнейшей механической
концентрации власти. Фашизм нельзя ни реформировать, ни уволить в отставку.
Его можно только опрокинуть. Политическая орбита режима наци упитается в
альтернативу: война или революция?
Л. Троцкий
Принкипо, 10 июня 1933 г.
P. S. Близится первая годовщина диктатуры наци. Все тенденции режима
успели принять явный и отчетливый характер. "Социалистическая революция",
которая рисовалась мелкобуржуазным массам как необходимое дополнение к
национальной революции, официально ликвидирована и осуждена. Братство
классов нашло свою кульминацию в том, что имущие в особо назначенный
правительством день отказываются в пользу неимущих от ор-девра295 и десерта.
Борьба с безработицей свелась к тому, что полуголодную порцию делят на две
части. Остальное есть задача униформированной статистики. Плановая автаркия
является просто новой стадией экономического распада.
Чем бессильнее полицейский режим наци в области хозяйства, тем более он
вынужден переносить свои усилия в область внешней политики. Это вполне
отвечает внутренней динамике германского капитализма, агрессивного насквозь.
Внезапный поворот наци в сторону миролюбивых заявлений мог удивить только
совершенных простаков. Какой другой метод остается в распоряжении Гитлера,
чтобы перенести ответственность за внутренние бедствия на внешних врагов и
накопить под прессом диктатуры взрывчатую силу империализма? Эта часть
программы, открыто намеченная еще до прихода наци к власти, выполняется
сейчас с железной последовательностью на глазах всего мира. Срок новой
европейской катасторфы определяется временем, необходмым для вооружения
Германии. Дело идет не о месяцах, но и не о десятилетиях. Немногих лет
достаточно, чтоб Европа оказалась вновь ввергнута в войну, если Гитлеру не
помешают своевременно внутренние силы самой Германии.
[Л.Д.Троцкий]
2 ноября 1933 г.
Наши бельгийские друзья обратились ко мне с просьбой дать предисловие
для брошюры, характеризующей политическое положение в Бельгии и задачи
пролетариата. Я должен признать, что не имел возможности за последние годы
следить изо дня в день за внутренней жизнью Бельгии. Я постараюсь, конечно,
восполнить этот пробел. Но сегодня я во всяком случае не счел бы себя вправе
высказаться с необходимой конкретностью по поводу актуальных, практических
вопросов борьбы бельгийского пролетариата. В этом нет, однако, и надобности.
Наши бельгийские товарищи, как показывает настоящая брошюра, умеют без
помощи извне определять свой путь.
Вместо предисловия я хочу высказать несколько общих соображений о
политическом положении Европы и вытекающих отсюда задачах пролетарского
авангарда. Сказанное ниже относится и к Бельгии, поскольку общий кризис
капитализма, рост фашизма и опасность войны накладывают решающую печать на
внутреннюю жизнь всех стран Европы.
Победа национал-социализма в Германии привела в других европейских
странах к усилению в пролетариате не коммунистических, а демократических
тенденций. В особо яркой форме мы видим это на примере Англии и Норвегии. Но
тот же процесс происходит несомненно и в ряде других стран. Весьма вероятно,
в частности, что социал-демократия Бельгии пройдет в ближайший период через
новый политический подъем. Что реформизм является худшим тормозом
исторического развития и что социал-демократия обречена на крушение, - это
для нас азбука. Но одной азбуки мало. Надо уметь различать конкретные этапы
политического процесса. В общем историческом упадке реформизма, как и
капитализма, неизбежны периоды временного подъема. Лампа, прежде чем
потухнет, вспыхивает всегда очень ярко. Формула: либо фашизм, либо коммунизм
- совершенно верна, но лишь в последнем историческом счете. Пагубная
политика Коминтерна, поддержанная авторитетом рабочего государства, не
только скомпрометировала революционные методы, но и дала возможность
социал-демократии, запятнанной преступлениями и изменами, снова поднять над
рабочим классом знамя демократии как знамя спасения.
Десятки миллионов рабочих до глубины души встревожены опасностью
фашизма. Гитлер показал им снова, что значит разгром рабочих организаций и
элементарных демократических прав. Сталинцы утверждали в течение последних
лет, что между демократией и фашизмом нет разницы, что фашизм и
социал-демократия - близнецы. Рабочие всего мира на трагическом опыте
Германии убедились в преступной нелепости таких речей. Отсюда дальнейший
упадок сталинских партий в условиях исключительно благоприятных для
революционного крыла. Отсюда же стремление рабочих держаться за свои
массовые организации и за свои демократические права. Благодаря десятилетней
преступной политике сталинизированного Коминтерна политическая проблема
стоит перед сознанием миллионных рабочих масс не в виде решающей антитезы:
диктатура фашизма или диктатура пролетариата, а в виде гораздо более
примитивной и расплывчатой альтернативы: фашизм или демократия.
Надо брать исходное политическое положение, как оно есть, не делая себе
никаких иллюзий. Разумеется, мы всегда остаемся верны себе и своему знамени;
мы всегда и при всяких условиях открыто говорим, кто мы, чего хотим, куда
идем. Но мы не можем механически навязать массам нашу программу. Опыт
сталинцев на этот счет достаточно красноречив. Вместо того, чтобы сцепить
свой паровоз с поездом рабочего класса и ускорить его движение вперед,
сталинцы пускают свой паровоз с громким свистом навстречу поезду
пролетариата, задерживают его движение вперед, а иногда сшибаются с ним,
причем от маленького паровоза остается один лом. Результат такой политики
налицо: в одних странах пролетариат стал беззащитной жертвой фашизма, в
других странах он отброшен назад, на позиции реформизма.
О серьезном и длительном возрождении реформизма не может быть,
разумеется, и речи. Дело идет, собственно, не о реформизме в широком смысле
слова, а об инстинктивном стремлении рабочих охранять свои организации и
свои "права". От этих часто оборонительных и консервативных позиций рабочий
класс может и должен в процессе борьбы перейти в революционное наступление
по всей линии. Наступление должно, в свою очередь, сделать массу
восприимчивой к большим революционным задачам и, следовательно, к нашей
программе. Но, чтобы достигнуть этого, надо уметь пройти открывающийся ныне
период обороны вместе с массой, в ее первых рядах, не растворяясь в ней, но
и не отрываясь от нее.
Сталинцы (и их жалкие подражатели, брандлерианцы) объявили
демократические лозунги под запретом для всех стран мира: для Индии, которая
не совершила еще своей освободительной национальной революции; для Испании,
где пролетарскому авангарду еще только предстоит найти пути превращения
ползучей буржуазной революции в социалистическую; для Германии, где разбитый
и распыленный пролетариат лишен всего, что он завоевал за последнее
столетие; для Бельгии, пролетариат которой не сводит глаз со своей восточной
границы и, подавляя глубокое недоверие в душе, поддерживает партию
демократического "пацифизма" (Вандервельде296 и К╟). Голое отрицание
демократических лозунгов сталинцы выводят абстрактным путем из общей
характеристики нашей эпохи как эпохи империализма и социалистических
революций. В такой постановке вопроса нет и грана диалектики!
Демократические лозунги и иллюзии не отменяются декретом. Надо, чтобы масса
прошла через них и изжила их в опыте боев. Задача авангарда состоит в том,
чтобы сцепить свой паровоз с поездом массы. В нынешней оборонительной
позиции рабочего класса нужно найти динамические элементы; нужно заставить
массу делать выводы из ее собственных демократических посылок; нужно
углублять и расширять русло борьбы. И на этом пути количество переходит в
качество.
Напомним еще раз, что в 1917 году, когда большевики были уже неизмеримо
сильнее каждой из нынешних секций Коминтерна, они продолжали требовать
скорейшего созыва Учредительного собрания, снижения возрастного ценза,
избирательных прав для солдат, выборности чиновников и проч. и проч. Главный
лозунг большевиков "Вся власть Советам" означал с апреля до сентября 1917
года: вся власть социал-демократии (меньшевикам и эсерам). Когда реформисты
заключили правительственную коалицию с буржуазией, большевики выдвинули
лозунг "Долой министров-капиталистов". Это опять озна