----------------------------------------------------------------------------
Библиотека мировой литературы. Восточная серия.
Ван Вэй. Река Ванчуань, Спб, Кристалл, 2001
OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------
О Ван Вэе и его поэзии
Китайская поэзия, одна из самых старых в мире, существует почти три
тысячи лет. Она знала на своем долгом пути эпохи подъема и упадка, времена
стремительных взлетов и открытий и века застоя с бесконечными перепевами
однажды уже найденного. Первыми вехами на ее пути были "Книга песен"
("Шицзин") и "Чуские строфы" ("Чуцы"); позднее - народные песни, собранные
чиновниками из "Музыкальной палаты" ("Юэфу"), и "Девятнадцать древних
стихотворений", поэзия Цао Чжи (III в.) и Тао Юань-мина (IV-V вв.). Значение
последнего особенно велико: по словам крупнейшего советского китаеведа
академика В. М. Алексеева, этот поэт сыграл в китайской поэзии "роль нашего
Пушкина" - его творчество в огромной мере определило развитие поэзии в
последующие века и подготовило ее небывалый дотоле расцвет в эпоху Тан. В
этот период (VII-Х вв.) наиболее полно и совершенно воплотились заложенные в
китайской поэзии возможности. Тогда творила плеяда поэтов, не имеющая себе
равных по обилию и разнообразию талантов ни в предыдущие, ни в последующие
века развития китайской поэзии: Ли Бо и Ду Фу, Мэн Хао-жань и Бо Цзюй-и,
Хань Юй и Лю Цзун-юань, Ли Хэ и Ли Шан-инь, Ду My и Юань Чжэнь и многие,
многие другие. Пожалуй, лишь позднейшая, сунская эпоха (X-XIII вв.), эпоха
Су Ши и Лу Ю, Синь Ци-цзи и Ли Цин-чжао, сопоставима с эпохой Тан. И одно из
первых мест в этом перечне славных имен по праву принадлежит Ван Вэю,
творчество которого, наряду с творчеством его великих современников Ли Бо и
Ду Фу, стало одной из вершин танской, а следовательно, и всей китайской
поэзии.
Как и всякий великий поэт, он был первооткрывателем, пролагателем новых
путей. И если Тао Юань-мин, певец деревенского приволья, освободил поэзию от
схоластической отвлеченности и вновь - через многие века после "Шицзина" - в
полной мере приобщил ее к миру простых человеческих радостей, если Ли Бо
сообщил ей могучий романтический импульс, если Ду Фу придал ей классическую
строгость {"На протяжении многих веков истории поэтического искусства, за
индивидуальным многообразием поэтических форм, нам кажется существенным
противопоставить друг другу два типа поэтического творчества. Мы обозначим
их условно как искусство классическое и романтическое... Мы... говорим
сейчас не об историческом явлении в его индивидуальном богатстве и
своеобразии, а о некотором постоянном, вневременном типе поэтического
творчества" (В. М. Жирмунский. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. "О
поэзии классической и романтической". / Л.: Наука, 1977, С. 134).} и
обогатил ее высокой гражданственностью, то Ван Вэй - величайший и
вдохновеннейший из певцов природы.
О жизни Ван Вэя, как и о жизни многих других старых китайских поэтов,
известно немногое - мы не знаем даже точных дат его рождения и смерти
{Принято считать, что он родился в 701 г. и скончался в 761 г. По другим,
менее достоверным, данным он родился в 699 г. и умер в 759 г.}. Он родился в
Ци (нынешний уезд Цисянь в провинции Шаньси, находящейся в северо-западной
части Центрального Китая), в семье чиновника. Поэтический талант обнаружился
в нем очень рано, и к двадцати годам он уже создал некоторые из известных
своих произведений, в их числе "Персиковый источник" - блестящее подражание
прославленной поэме Тао Юань-мина, а также знаменитое, ставшее очень
популярным четверостишие "В девятый день девятой луны вспоминаю о братьях,
оставшихся к востоку от горы". В двадцать лет он сдал экзамены на высшую
ученую степень цзиньши и получил при дворе пост музыкального распорядителя.
Однако начавшаяся было успешно карьера вскоре внезапно прервалась: во время
исполнения церемониального танца придворные актеры допустили какую-то
оплошность, за что Ван Вэй был тут же отрешен от должности и сослан в
захолустную приморскую область Цзичжоу в Восточном Китае, где и занял
мелкий чиновничий пост.
Лишь десять лет спустя он вновь появляется в столице и поступает на
службу к влиятельному сановнику Чжан Цзю-лину. Но уже через несколько лет
Чжан Цзю-лин, просвещенный и дальновидный министр, заботившийся об интересах
страны и о привлечении к государственным делам талантливых людей, попал в
опалу, был отстранен от высоких должностей и сослан на юг, а его место занял
ловкий и беспринципный царедворец Ли Линь-фу, деятельность которого в
немалой мере ускорила наступление того тяжелого кризиса, который двумя
десятилетиями позже разразился в процветавшем дотоле Танском государстве.
Падение Чжан Цзю-лина и последовавшее за этим засилье временщиков и
авантюристов, окруживших императорский трон, несомненно, сказалось на
дальнейшем жизненном пути Ван Вэя и на его устремлениях. Он не оставил
службу, но прежняя его вера в то, что службой своей он может принести пользу
стране, была, по-видимому, серьезно поколеблена. Он получает новые должности
и чины в различных районах обширной империи, совершает поездку на западную
границу - эта поездка нашла свое отражение в великолепном цикле его
"пограничных" стихов. Он уже приобрел широкую известность как поэт,
музыкант, каллиграф и художник; некоторые из его стихотворений, например,
"Память о друге" или "Под ветер прохладный, при ясной луне горьки тоскливые
думы", положенные на музыку, стали популярными песнями. О музыкальности его
ходили легенды: рассказывают, что однажды, увидев картину, изображавшую
играющих музыкантов, он безошибочно назвал не только исполнявшееся
произведение, но даже точно указал такт. Перед Ван Вэем и его младшим братом
Ван Цзинем, тоже одаренным поэтом, раскрываются двери самых знатных домов.
Но мысли об уходе на покой, об отшельническом уединении среди "гор и вод",
"полей и садов" с годами все сильнее и настойчивее овладевают поэтом: "С
каждым днем все слабей // Любовь и привычка к родне. // С каждым днем все
сильней // Стремленье к покою во мне. // Немного еще - // И в дорогу
пуститься готов. // Неужель дожидаться // Прихода вечерних годов?" ("Из
стихов на случай", 1).
Истоки отшельнических настроений Ван Вэя коренятся и в многовековой
китайской традиции, идущей от древних мудрецов, и в буддизме, ревностным
последователем которого он был с детства и до конца своих дней. Надо думать,
способствовали им и служебные неудачи ближайших друзей поэта, чьи таланты не
нашли должного применения на государственном поприще, и общее ухудшение дел
в стране, явственно обозначившееся в последние годы царствования императора
Сюань-цзуна. Не порывая окончательно со службой, поэт все чаще и чаще
перемежает ее с длительными "отлучками" в мир "гор и вод". Сначала его
прибежищем становится дом в горах Чжуннань (или Южных горах, как он их часто
называет в своих стихах). Затем таким оазисом в мире суеты, "Персиковым
источником", стал для Ван Вэя его загородный дом на реке Ванчуань - в
уединенной живописной местности в столичном уезде, неподалеку от гор
Чжуннань. Рано овдовевший поэт живет здесь один, но его постоянно навещают
друзья. Он был в дружбе со многими своими современниками, в том числе с
известными поэтами Пэй Ди и Чу Гуан-си, а еще ранее - с Мэн Хао-жанем.
Только случайно не встретился он с Ду Фу, который посетил ванчуаньское
жилище Ван Вэя, но не застал хозяина дома. Он посвящает свои досуги поэзии,
музыке, живописи; многие из шедевров его пейзажной лирики скорее всего
созданы именно в эти годы. В их числе знаменитый цикл "Река Ванчуань" из
двадцати стихотворений, в которых воспеты особенно любимые поэтом уголки
местной природы, - итог своего рода дружеского состязания с Пэй Ди,
создавшим ответный цикл стихов под тем же названием {Следуя давней и славной
традиции помещать эти циклы в корпусе одного издания, мы приводим их в
антологии существующих на сегодняшний день переводов в отделе "Приложения".
См. с. 387-498 наст, издания.- Прим. составителя.}. Образ жизни поэта, к
тому времени уже довольно крупного чиновника, был, судя по стихам, самым
простым и скромным - хотя встречающиеся в тех же стихах упоминания о
"бедности" и о "лачуге" скорее всего лишь дань устоявшейся традиции.
Мятеж, поднятый в 755 году императорским фаворитом Ань Лу-шанем,
попытавшимся захватить трон, и потрясший огромную империю до основания,
прервал мирную жизнь старого поэта. Обе столицы страны - Чанъань и Лоян -
оказались в руках мятежников, император бежал в юго-западную область Шу и
вскоре отрекся от престола, а Ван Вэй, подобно многим другим чиновникам, был
схвачен мятежниками и затем принужден был поступить на службу к узурпатору.
Еще когда он находился под арестом в столичном храме Путисы, его навестил
там Пэй Ди и рассказал о пиршестве, устроенном мятежниками в захваченном ими
императорском дворце, на берегу пруда Застывшей Лазури: согнанные на
празднество придворные музыканты, едва начав петь, разрыдались, а один из
них бросил на землю лютню и, обратясь лицом на запад (туда, где находился в
это время законный император), громко застонал - за что был тут же растерзан
по приказанию Ань Лу-шаня. Ван Вэй, потрясенный услышанным, сложил
стихотворение и тут же прочел его другу. Экспромт получил известность, дошел
он и до нового императора - Су-цзуна и вместе с ходатайством младшего брата
поэта - Ван Цзиня, уже крупного сановника, - в немалой мере способствовал
смягчению участи поэта после возвращения в столицу императорских войск: за
свою подневольную службу узурпатору он был лишь понижен в должности. К тому
же наказание было непродолжительным, и вскоре Ван Вэй вновь стал быстро
подниматься вверх по служебной лестнице, достигнув должности шаншу ючэна -
заместителя министра. Вскоре после этого последнего назначения Ван Вэй
скончался - как уже сказано выше, предположительно в 761 году - в возрасте
шестидесяти лет.
Жизненный и творческий путь Ван Вэя приходится на первые шесть
десятилетий VIII века, оказавшиеся в истории танской поэзии своеобразным
"пиком", своего рода "золотым веком" в "золотом веке". Причем Ван Вэй был не
просто современником и свидетелем этого "золотого века", но и одним из
деятельных его творцов, ибо поэзия его, сумевшая сочетать в себе высочайшее
словесное мастерство с чисто живописной пластикой, стала одним из высших
творческих достижений эпохи.
Творчество поэта многообразно: в нем и отзвуки "Чуских строф", и
древних народных песен, стихов Тао Юаньмина и его современников; он писал и
"старые стихи" ("гу ши") с их более свободной формой, и отточенные "стихи
современного стиля" ("цзинь ти ши") - с четким и стройным чередованием
присущих китайским словам музыкальных тонов. Он воспевал дружбу и
отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, подвиги
странствующих удальцов и мирные бдения буддийских монахов; есть у него стихи
на исторические темы и бытовые зарисовки, размышления о старости и о
бренности мирской, стихи о достойных мужах, оказавшихся не у дел, и о
развлечениях столичной знати, и, конечно же, многочисленные стихи о полях и
садах, о горах и водах. Без преувеличения можно сказать, что он так или
иначе затронул в своей поэзии едва ли не все темы, волновавшие его
предшественников и современников, причем сделал это своеобразно и ярко,
сумев даже в темах, явно находящихся на периферии его творчества (например,
в своих "пограничных" стихах или в стихах, обличающих столичную знать), в
чем-то предвосхитить позднейшие достижения таких признанных мастеров, как
Бо Цзюй-и или Синь Ци-цзи.
Сколько энергии и движения в таких его строках, как "Что ни десять ли -
// Гонят вскачь коня. // Что ни пять - // Свистящий размах ремня. //
Донесенье наместнику // Прибыло в срок: // Цзюцюань осадила // Хуннская
рать. // Снегопад на заставе // Все заволок, // Даже дыма сигнальных костров
// Не видать" ("На границе").
И как это расходится с привычным представлением о Ван Вэе как о сугубо
"тихом", даже "тишайшем" поэте!
А разве не напоминают будущих "Циньских напевов" Бо Цзюй-и такие стихи
Ван Вэя: "Беззаботна, беспечна // Одетая в шелк молодежь. // В наипервых
домах // Появляется часто она. // Уродилась в богатстве, // Наследной
казны не сочтешь, // Благосклонностью царской // От юности одарена. // Не
обучена с детства. // В достатке мясная еда. // В золоченых колясках //
Разъезжает везде и всегда..." ("Чжэн и Хо, жители гор").
Превосходны "исторические" стихи поэта, глубоко лиричны его стихи о
тоскующих женщинах.
Все это дает нам основание несколько шире взглянуть на его творчество и
отойти от привычной оценки Ван Вэя как поэта-"отшельника", певца
отшельнических настроений, и только. Приведенные выше примеры (число их,
при желании, нетрудно умножить) существенно дополняют и обогащают основной
поток творчества поэта и дают возможность более точно и объективно судить об
этом творчестве в целом. В то же время они отнюдь не опровергают того факта,
что главной темой Ван Вэя, отмеченной высшими его творческими достижениями,
была тема природы и жизни среди природы. Именно здесь Ван Вэй как поэт был
наиболее своеобразен и оригинален, именно на этом пути ему суждено было
сделать главные свои художественные открытия и создать свои вершинные
творения.
Тема природы в китайской поэзии имеет многовековые традиции, восходящие
еще к "Шицзину". Она представлена в "Чуских строфах" и в прозопоэтических
одах "фу" с их пышными описаниями, в поэзии III-IV веков, но самостоятельное
значение приобретает лишь с V века - в творчестве поэта Се Лин-юня, который
считается истинным основоположником жанра пейзажной поэзии в чистом ее виде.
В творчестве старшего современника и друга Ван Вэя поэта Мэн Хао-жаня
(689-740) пейзажная лирика достигает подлинной зрелости и высокого
совершенства. Картины природы в стихах Мэн Хао-жаня, как правило, строго
определенны, конкретны и зримы, они уже лишены расплывчатости,
приблизительности и наивного аллегоризма, которые были еще в немалой мере
свойственны пейзажной лирике его предшественников. В этом нетрудно убедиться
на примере одного из лучших стихотворений поэта "Осенью поднимаюсь на
Ланьшань. Посылаю Чжану Пятому":
На Бэйшане
среди облаков белых
Старый отшельник
рад своему покою...
Высмотреть друга
я восхожу на вершину.
Сердце летит,
вслед за птицами исчезает.
Как-то грустно:
склонилось к закату солнце.
Но и радость:
возникли чистые дали.
Вот я вижу -
идущие в села люди
К берегам вышли,
у пристани отдыхают.
Близко от неба
деревья как мелкий кустарник.
На причале
лодка совсем как месяц...
(Перевод Л. Эйдлина)
В стихах этих, в их образах и настроении, уже немало общего со стихами
Ван Вэя, который испытал влияние поэзии своего старшего друга и, несомненно,
был многим ему обязан. Еще одно подтверждение тому - знаменитое "Весеннее
утро", созданное Мэн Хао-жанем в жанре лирической миниатюры-цзюэцзюй, в
жанре, который столь талантливо развил в своем творчестве Ван Вэй:
Меня весной
не утро пробудило:
Я отовсюду
слышу крики птиц.
Ночь напролет
шумели дождь и ветер.
Цветов опавших
сколько - посмотри!
(Перевод Л. Эйдлина)
Помимо открытий Мэн Хао-жаня пейзажная лирика Ван Вэя вобрала в себя
достижения многих других предшественников поэта, органично усвоив весь
многовековой опыт старой поэзии. Стихи Ван Вэя полны "перекличек" с "Чускими
строфами" и песнями "юэфу", с поэзией Тао Юань-мина и Се Лин-юня, они
изобилуют скрытыми и полускрытыми "цитатами", искусно обыгрываемыми в
новом контексте. При этом обильное "цитирование" предшественников отнюдь не
перегружает стихов Ван Вэя, не вредит их художественной целостности и
своеобразию - настолько естественно и органично вплетена инородная лексика в
ванвэевский текст. Тем, кто будет читать пейзажный цикл "Река Ванчуань",
наверное, и в голову не придет, что едва ли не половина этих легких,
прозрачных, воздушных, будто на одном дыхании созданных четверостиший
содержит в себе образы из древних сочинений - прежде всего из особенно
любимых поэтом "Чуских строф". Ибо огромная эрудиция поэта легко и
свободно вошла в его внутренний мир и растворилась в нем, а высокая
литературность, в лучшем смысле этого слова, его поэзии просто и естественно
сочеталась с живым, неповторимым, непосредственным поэтическим чувством и
наблюдательностью художника.
Поэзии Ван Вэя свойствен особо внимательный и пристальный взгляд на
природу, какого прежняя китайская поэзия, пожалуй, до него не знала.
Философия чань (дзэн)-буддизма, которую Ван Вэй исповедовал, а также
даосская философия Лао-цзы и Чжуан-цзы учили его видеть в природе высшее
выражение естественности, высшее проявление сути вещей. Любое явление в
природе, каким бы малым оно ни казалось, любой миг в вечной жизни природы -
драгоценны, как драгоценен, исполнен высокого смысла каждый миг общения с
нею. Для истинного поэта природы нет тем больших и малых, нет картин
высоких и низких, нет мелочей. Быть может, отсюда та присущая Ван Вэю любовь
к "крупному плану" в изображении картин природы, к тем "мелочам", мимо
которых нередко проходили прежние поэты и художественное воссоздание которых
стало одним из высших завоеваний ванвэевской поэзии: "Дождь моросит // На
хмурой заре. // Вяло забрезжил // День на дворе. // Вижу лишайник // На
старой стене: // Хочет вползти// На платье ко мне" ("Пишу с натуры").
Едва ли не первый в китайской поэзии Ван Вэй обратил внимание на
скромное это событие в жизни природы - и посвятил ему стихи. Вот это
стремление и умение увидеть целый мир в капельке росы, воссоздать картину
природы или передать рожденное ею настроение с помощью немногих скупо
отобранных деталей - характерное свойство пейзажной лирики Ван Вэя,
доведенное им до совершенства и ставшее достоянием всей последующей
китайской поэзии. Возможно, что неискушенному читателю многие стихи Ван Вэя
или его ученика и друга Пэй Ди покажутся "бессодержательными", написанными
вроде бы "ни о чем": солнечный луч прокрался в чащу и прилег на мох... По
склону горы, тронутой красками осени, блуждает вечерняя дымка - от этого
листва кажется то ярче, то темнее... Ряска на сонном пруду сомкнулась
вслед за проплывшей лодкой - а ветви ивы опять ее размели... Взлетела цапля,
испугавшись брызг... Баклан поймал рыбешку... Зачастили дожди в горах -
опавшие листья некому подмести... Солнце садится - холодно на реке, а над
рекой - бесцветные облака... Яркий свет луны вспугнул дремлющих птиц, и они
поют над весенним ручьем... Легкий ветерок разносит повсюду лепестки цветов
- а иволга с ними играет... Но все это - великая природа в бесчисленных
своих проявлениях и изменениях, в бесконечном своем многообразии и единстве,
в вечной и совершенной своей красоте. И чтобы поведать об этом и выразить в
слове ее сокровенную суть, поэтам совсем не нужны большие полотна и
подробные описания - достаточно нескольких - как бы случайных - штрихов,
двух-трех - будто небрежно брошенных - цветовых пятен... Только брошены эти
штрихи и пятна безошибочно верной рукой больших мастеров.
Бывают в общении поэта с природой и высшие моменты внезапного
"озарения", когда он, созерцая, вдруг постигает истину о мире во всей ее
полноте, находит внезапный ответ на все загадки бытия. Мгновенья эти
приходят неожиданно: их могут породить вид цветущей сливы или лунный свет,
проникший в чащу леса, запах цветов корицы или плодов горного кизила,
журчанье ручья или дождевые капли на листьях... Поэт стремится уловить эти
мгновения, зафиксировать их в слове и передать другим как некую благую
весть. Этой же цели служат и готовые, устойчивые формулы, повторяющиеся из
стихотворения в стихотворение: белые облака, запертая калитка, тишина и
безлюдье - символы отшельничества, уединения, отрешенности от мира,
призванные сразу же пробудить соответствующие ассоциации в читателе. Все
это делает поэзию Ван Вэя многослойной, как многослойна суфийская лирика,
полной намеков и недосказанности. Она учит не только созерцать природу, но и
размышлять о ней и, размышляя, понимать.
Нетрудно заметить, что поэтический мир Ван Вэя - это мир, увиденный и
изображенный не только истинным поэтом, но и зорко видящим художником. Ван
Вэй и был художником, причем - насколько мы можем теперь судить по отзывам
современников и немногим сохранившимся копиям с его картин - художником не
менее значительным, чем поэт. В одном из поздних и "итоговых" своих
стихотворений он сам полушутя-полусерьезно говорит, что в прошлом своем
перерождении был скорее всего художником, а не поэтом - завершая, впрочем,
слова свои тем, что сердце его знать не хочет ни о славе художника, ни о
славе поэта... Он считается основоположником так называемой "южной школы" в
китайской буддистской живописи, к которой, по словам исследователя,
"...условно говоря, относятся те мастера, которые предпочитали тушь
многокрасочности, эскизную, свободную манеру - педантичной и описательной,
выражение сути (идеи) вещи - ее конкретной достоверности и, наконец, не
сюжетом и бытописанием были связаны с литературой, а сложной системой
ассоциаций" {Е. В. Завадская. Эстетические проблемы живописи старого Китая.
/ М.: Искусство, 1975, С. 201.}. Ему же припис ывается и знаменитый трактат
"Тайны живописи" - одно из основополагающих сочинений по теории живописи,
оказавшее большое влияние на последующее развитие теории и практики живописи
в Китае. Сочинение это, написанное превосходной, высокопоэтичной ритмической
прозой, можно также рассматривать и как своеобразный комментарий к пейзажной
лирике Ван Вэя, где образы поэтические по большей части трудно отделить от
образов чисто живописных, не случайно крылатыми стали слова поэта Су Ши:
"Наслаждаюсь стихами Мо-цзе {Мо-цзе - второе имя Ван Вэя.} - в стихах его -
картины; гляжу на картины Мо-цзе - в картинах его - стихи". Действительно,
пейзажная лирика Ван Вэя удивительно живописна, "картинка" в лучшем смысле
этого слова - классическим примером опять же может служить цикл "Река
Ванчуань", где большинство стихотворений (за исключением нескольких,
заполненных историческими и мифологическими ассоциациями) представляют
своего рода живопись в слове - или картины, выполненные словом: "Отмель у
белых камней // Прозрачна, мелка. // Заросли тростника - // Рядом со мной.
// На запад и на восток - // Река и река: // Волны моют песок // Под ясной
луной" ("Отмель у белых камней").
А сколько свежести, чисто живописной гармонии и совершенства в
небольшой весенней картинке из цикла "Радости полей и садов", будто сошедшей
со свитка старого китайского мастера: "Персик в цвету // Ночным окроплен
дождем. // Вешний туман // Ивы обвил опять. // Летят лепестки - // Слуга
подметет потом. // Иволга плачет, // А гость мой изволит спать".
Не будет, наверное, преувеличением сказать, что Ван Вэй - художник,
безвозвратно утраченный для нас в живописи, - в немалой мере сохранился и
дошел до нас в своих стихах, наглядно подтверждая тем самым приведенное выше
суждение Су Ши, ибо живопись в стихах Ван Вэя присутствует зримо и
несомненно.
Остается добавить, что в стихах о природе Ван Вэй проявил себя
художником разносторонним: он умел с редким совершенством писать о цветах и
птицах, о мирной жизни среди полей и садов - и он же мог при случае,
например, в "пограничных" своих стихах, буквально несколькими скупыми,
резкими штрихами передать суровую красоту пустынных степей. Подвластны были
его кисти и величественные картины природы - водные просторы, могучие горные
хребты (см. стихотворение "Горы Чжуннань").
Воздействие пейзажной поэзии Ван Вэя на творчество его современников и
поэтов последующих поколений было огромным и прослеживается на протяжении
веков. В творчестве Ван Вэя китайская пейзажная лирика поднялась на огромную
художественную высоту и обрела основные свои черты, определившие едва ли не
все дальнейшее ее развитие. Став непременной, а нередко и важнейшей частью
творчества подавляющего большинства танских и сунских поэтов, разработанная
с удивительной полнотой, глубиной и художественным совершенством, китайская
поэзия природы стала феноменом мирового значения, одним из высших достижений
не только китайской, но и мировой поэзии. И одно из самых почетных мест в
истории развития этого жанра заслуженно принадлежит великому поэту и
великому художнику Ван Вэю.
В. Т. Сухоруков
^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ Ю. К. ЩУЦКОГО^U
{Здесь и далее переводы Ю. К. Щуцкого воспроизводятся по изданию:
Антология китайской лирики VII-IX вв. по Р. Хр. / М-Пг.: ГИ, 1923,- Прим.
сост.}
Без названия
Видел я: в весеннем холодке
Распустилась слив краса.
Слышал я: запели вдалеке
Снова птичьи голоса.
Я в томлении своем весеннем
Вижу: зелена, нова,
Перед домом к яшмовым ступеням
Робко тянется трава.
Провожаю весну
День за днем старею я всечасно,
Как-то попусту, напрасно.
Год за годом вновь возвращена
К нам является весна.
Есть бокал вина, и без сомненья
В нем найдешь ты наслажденье.
Пусть цветы и полетят к земле -
Их напрасно не жалей!
Песнь взирающего вдаль на Чжуннаньские горы
Посвящаю сенатору Сюй'ю
Выходишь ты вниз, вниз из сената,
И видишь: настало уже время заката.
Скорбишь ты о том (знаю я, знаю!),
Что эти мирские дела очень мешают.
Ты около двух старых и стройных
Деревьев с коня соскочил, глядя спокойно.
Не едешь домой. Смотришь в просторы,
И видишь в туманной дали синие горы.
ИЗ СТИХОВ "ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ"
Поток, где поет птица
Живу я один на свободе,
Осыпались кассий цветы.
Вся ночь безмятежно проходит...
Весенние горы пусты.
Но птицу в горах на мгновенье
Вспугнула, поднявшись, луна:
И песня ее над весенним
Потоком средь ночи слышна.
В ответ братцу Чжан У*
Пырейная лачуга
В Чжуннани есть. Фасад
Ее встречает с юга
Вершин Чжуннаньских ряд.
Весь год гостей не вижу я,
Всегда закрыта дверь моя.
Весь день свобода здесь, и с ней
Усилий нет в душе моей.
Ты ловишь рыбу, пьешь вино,
И не вредит тебе оно.
Приди! - и будем мы с тобой
Ходить друг к другу, милый мой!
Вместе с Лу Сяном прохожу мимо беседки в саду ученого Цуй Син-цзуна
Деревья зеленые плотную тень
Повсюду собою накрыли.
Здесь мох утолщается каждый день,
И нет здесь, конечно, пыли.
Он, ноги скрестивши, без шапки сидит
Под этой высокой сосною;
На мир лишь белками с презреньем глядит
Живущий жизнью земною.
Покидаю Цуй Син-цзуна
Остановлены лошади в ряд; мы готовы
Разлучить рукава и полы.
Над каналом большим императорским снова
Начиняется чистый холод.
Впереди красотою сияя высоко,
Поднимаются горы-громады,
От тебя уезжаю я вдаль одиноко,
И опять на сердце досада.
Провожаю Юаня Второго, назначаемого в Аньси
Утренним дождем в Вэйчэне *
Чуть пыльца увлажнена.
Зелены у дома тени,
Свежесть ив обновлена.
Выпей, друг, при расставанье
Снова чарку наших вин!
Выйдешь ты из Янь-гуаня *
И останешься один.
На "Высокой Террасе" провожаю цензора Ли Синя
Провожать тебя всхожу
На "Высокую Террасу" и слежу,
Как безмерно далека
Протянулась и долина и река.
Солнце село; и назад
Птицы, возвращаяся, летят.
Ты же продолжаешь путь
И не остановишься передохнуть.
В девятый день девятой луны вспомнил о братьях в горах
Живу одиноко в чужой стороне,
Как причудливый странник. И вот,
Лишь радостный праздник Чун-яна * придет,
О родных я тоскую вдвойне.
Все братья теперь с волшебной травой,
(Вспоминается мне вдали)
Чтоб стебли воткнуть, на горы взошли...
Но кого-то там нет одного.
Фрейлина Бань Цзеюй *
Странно всем, что двери я закрыла
В терем, где храню белила.
Царь спустился из приемной залы,
Но его я не встречала.
Без конца смотрю, смотрю весь день я
В этот царский сад весенний.
Там, я слышу, говор раздается:
Кто-то * меж кустов смеется.
Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний"
Не знаю, где стоит в горах
Сянцзиский храм *. Но на утес
Я восхожу, и путь мой кос
Меж круч в туманных облаках.
Деревья древние вокруг...
Здесь нет тропинок. Между скал
Далекий колокола звук
В глуши откуда-то восстал.
За страшным камнем скрыт, ручей
Свое журчанье проглотил.
За темною сосною пыл
Остужен солнечных лучей.
Пуста излучина прудка,
Где дымка сумерек легка;
И созерцаньем укрощен
Точивший яд былой дракон.
Поднялся во храм "Исполненного прозрения"
Здесь, по "Земле Начальной" * вьется
Кверху тропинка в бамбуках.
Пик ненюфаров выдается
Над "градом-чудом" * в облаках.
Чуские три страны на склоне
Все здесь видны в окне моем.
Девять стремнин как на ладони
Вон там сравнялись за леском.
Вместо монашеских сидений
Травы здесь мягкие нежны.
Звуки индийских песнопений *
Под хвоей длинною сосны.
В этих пустотах обитаю
Вне "облаков закона" я.
Мир созерцая, постигаю,
Что "нет у Будды бытия" *.
Изнываю от жары
Землю наполнивши и небо,
Солнце багровое сгорает.
На горизонте, словно кручи,
Огнем сверкающие тучи.
Свернулись-ссохлись листья, где бы
Они ни выросли. Без края
Вокруг иссохшие луга.
Иссякла, высохла река.
Я замечаю тяжесть платья
И в самой легкой, редкой ткани.
Даже в густой листве растений
Страдаю: слишком мало тени...
У занавеса близко встать я
Теперь совсем не в состояньи.
Одежду из сырца сейчас
Мою второй и третий раз.
Весь мир, пылая жаром, светел.
За грань вселенной вышли мысли.
Стремятся, как долина в горы,
Они в воздушные просторы.
Издалека примчался ветер.
Откуда он - и не исчислить.
Река и море от волны
И беспокойны и мутны.
Но эта вечная забота
От тела только. Мне понятно,
Лишь на себя я оглянулся...
Еще я сердцем не проснулся -
И вдруг вступаю я в "Ворота
Росы Сладчайшей, Ароматной" *,
Где в чистом мире холодка
Для сердца радость велика.
Сижу одиноко ночью
Один грущу о волосах,
Что побелели на висках.
В пустынной комнате вот-вот
Вторая стража * пропоет.
Пошли дожди. Полно воды.
Опали горные плоды.
Под фонарем в траве звучат
Напевы звонкие цикад...
Конечно, пряди седины
Мы изменить уж не вольны;
И в золото другой металл
Никто из нас не превращал.
Хочу я знанье получить,
Чтоб боль и старость излечить.
Но в книгах то лишь вижу я,
Что "нет у Будды бытия" *.
Примечания
В ответ братцу Чжан У. - ...братцу... - Чжан У называл Ван Вэя старшим
братом; поэтому поэт и называет его братцем.
Провожаю Юаня Второго, назначаемого в Аньси. - Утренним дождем в
Вэйчэне... - Название города на р. Вэй, притоке р. Хуанхэ.
Ян-гуань - название заставы.
В девятый день девятой луны вспомнил о братьях в горах. - ...радостный
праздник Чун-яна... - В девятый день девятой луны - праздник Чун-ян, что
значит "двойное солнце". Девятка есть число, выражающее солнце, и поэтому
этот праздник справляется в день 9 сентября, в который принято втыкать в
землю стебли гадательной травы Шуюй (род имбиря) во избежание бед и
напастей.
Фрейлина Бань Цзеюй. - Придворная дама при императрице Сюй. Фаворитка
императора Чэн Ди (правил с 31 до 5 г. до P. X.). Утратив милость государя,
она попросила разрешения удалиться в Чансиньский дворец, где и жила в
уединении, не соперничая с новой возлюбленной государя, Чжао Фэйянь. Тем не
менее она была обвинена в применении магии против своей соперницы, и
остроумными ответами на обвинение заслужила себе историческую известность.
Кто-то... - т. е. Чжао Фэйянь, новая фаворитка.
Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний". - Сянцзиский храм - храм
"Собравшихся Благовоний".
Поднялся во храм "Исполненного прозрения". - ...по "Земле Начальной"...
- Земля, принадлежащая к храму. Название это заимствовано из "Сутры
(проповеди) о Нирване", где, между прочим, говорится: "...неисчислимы,
несметны, обильны, как песок р. Ганга, боддисаттвы вступили в "Начальную
Землю"", т. е. в один из райских садов.
"Град-чудо" - это самый храм. Так называет его Ван Вэй, заимствуя образ
из 7-й главы "Сутры Чистого Лотоса", повествующей о том, что некий Будда,
ведя сонмы людей в страну драгоценностей (Нирвану), заметил, что люди
начали уставать. Тогда он создал "Град-чудо" - марево, видимое вдали, к
которому люди и устремились, напрягая последние силы. Поддерживая стремление
людей таким образом, Будда довел всех до страны драгоценностей.
Звуки индийских песнопений... - Часть службы в буддийских храмах
совершается на языке Древней Индии - санскрите. Поэтому культовые песнопения
буддистов обычно называются индийскими словами или индийскими звуками.
..."нет у Будды бытия". - Догматически у Будды нет бытия - жизни, нет
небытия - смерти. Он не рождается и не умирает.
Изнываю от жары. - "Ворота Росы Сладчайшей, Ароматной"... - Учения
Будды.
Сижу одиноко ночью. - Вторая стража - время от 9 до 11 часов вечера.
..."нет у Будды бытия". - см. выше.
Ю. К. Щуцкий
^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ АКАД. В. М. АЛЕКСЕЕВА^U
{* Перевод и комментарий акад. В. М. Алексеева воспроизводятся по
изданию: В. М. Алексеев. Китайская литература / М.: Наука, 1978. - Прим.
сост.}
На прощанье
Слезаю с коня, вином тебя угощаю.
Вопросы к тебе: куда ты теперь идешь?
Ты мне говоришь: во всем мне здесь неудача
уйду я лежать там, где-то в Южных горах.
Так, брат, уходи; к тебе нет больше вопросов
в то время, когда белых здесь туч без конца.
Введение. Бегство неудачника от мира и карьеры - одна из доминирующих
тем китайской классической поэзии, навеянных даосскими мотивами поэзии и
философии. Поэт, обнаруживающий в себе, после конфуцианского образования,
хоть частицу дао, этим самым навсегда отклоняется от мира. В чем же искать
спасения? В природе - там, где бесконечные гряды облаков навевают ту же идею
бесконечности.
Автор. Один из самых знаменитых поэтов танской эпохи и китайских поэтов
вообще, выдающийся художник-пейзажист, о котором его почитатель и тоже один
из крупнейших поэтов Китая, Су Ши (Дун-по), сказал бессмертное: "Ван Вэй -
это стих в картине и в стихе картина" (шичжун ю хуа, хуачжун ю ши), и,
конечно, каллиграф высоких достижений. Его жизнь (701-761), начавшаяся
блистательной придворною карьерой, сменившейся позорной службой у
презираемого им бунтовщика Ань Лушаня, закончилась поэтическим одиночеством
и монашеством в буддийстве, которое отразилось в его поэзии и даже в его
имени (Мо-цзе). Его колоссальная продукция в большей своей части (тысяча
стихотворений) погибла в смуте, но и то, что сохранилось, достойно
восхищения.
Заглавие. Прощанье с другом - любимая тема китайских друзей-поэтов, и к
ней придется возвращаться неоднократно. Вино на прощанье - обычай, создавший
особый иероглиф (цзянь).
Примечания.
(3) Неудача - "недостижение желаемого" (бу дэ и) - один из основных
мотивов китайской классической поэзии. Неудачник считает себя вправе
жаловаться вслух, подражая в этом своему великому предку династии
неудачников - Конфуцию, резко различавшему достоинство человека (дэ) и удачу
(дэ, другой иероглиф), которую приписывал судьбе (мин), не подлежащей
человеческому разумению и воздействию.
(4) Южных горах - перевод лишь приблизительный и даже заранее неверный.
Речь идет не о каких-то "Южных горах" (Наньшань), а о горах Чжуннаньшань,
находящихся не на юге, а в центре Китая.
(6) Белые тучи - идеал поэтической души - образ постоянный, вошедший в
поэтическую хрестоматию Китая с давних пор.
В. М. Алексеев
От составителя. Лирический шедевр Ван Вэя, впервые блестяще
переведенный и прокомментированный акад. В. М. Алексеевым, не мог не
привлечь внимания позднейших переводчиков: в настоящем издании нами
представлены переводы А. И. Гитовича ("На прощанье"), А. А. Штейнберга
("Проводы"), В. В. Мазепуса ("Прощание") и А. В. Матвеева ("На прощание").
Когда работа над данной книгой близилась к завершению, М. В.
Баньковская, дочь и публикатор наследия акад. В. М. Алексеева, уведомила
составителя о существовании еще одного перевода! Он был совсем недавно
выполнен Е. В. Середкиной, молодой аспиранткой из Перми, исследующей жизнь и
творчество акад. В. М. Алексеева. С разрешения М. В. Баньковской мы далее
приводим этот перевод:
С коня соскочил, прощальные чарки полны,
Украдкой вздохнул, куда направляетесь Вы?
Печалится друг, с карьерой, увы, не в ладу!
На Южной горе себя самого я найду.
Излишни вопросы и слез расставанья не стыдно,
Плывут облака, прозрачность их так очевидна.
^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ В. Н. МАРКОВОЙ^U
{* Здесь и далее переводы В. Н. Марковой воспроизводятся по изданиям:
Антология китайской поэзии в 4-х томах. Том 2 / М.: ГИХЛ, 1957; Китайская
литература. Хрестоматия. Том 1 / М.: ГУчПедгИз, 1959.- Прим. сост.}
Равнина после дождя
Вновь стало ясно - и открыты
Передо мной полей просторы.
Вся грязь и пыль дождями смыты
Везде, куда ни кинешь взоры.
Ворота дома Го далеко
Видны у самой переправы,
А там селенья у потока,
Вон луга зеленеют травы.
Сверкают белыми огнями
Среди полей реки узоры,
И показались за холмами
Темно-лазоревые горы.
Здесь в пору страдную в деревне
Не встретишь праздных и ленивых:
И юноша и старец древний -
Все дружно трудятся на нивах.
Прибываю послом на пограничную заставу
Я еду один к пограничной заставе,
За озеро Цзюйянь *,
В страны, подвластные нашей державе,
Нам приносящие дань.
И вот уже за родным пределом
Мой походный шатер.
Счастливец дикий гусь! Улетел он
В нашу страну озер*.
В Великой степи * мой дымок сиротливый
Один к небесам идет.
Я вижу лишь Длинной реки * переливы,
Лишь солнца пустынный заход.
Но только солдат нашел я безвестных
У заставы Сяогуань *.
Они говорят, что не здесь наместник,
А дальше, у гор Яньжань *.
Песня в горах Луншань *
Юноша из Чанчэня ищет бесстрашных
Храбрецов, готовых на бой.
Ночью всходит он на дозорную башню,
Глядит на звезду Тайбо *.
Над горами Луншань обходит заставы
Ночным дозором луна.
Где-то путник бредет усталый.
Флейта в горах слышна.
И юноша, натянув поводья,
Льет слезы под грустный напев.
Герои из Гуанси,* полководцы,
Как сдержать вам печаль и гнев? *
Не сосчитать ваших подвигов смелых,
Больших и малых боев,
А ныне за трусость дают уделы
В десять тысяч дворов!
Су У * сохранил обветшалое знамя
В долгом плену у врагов.
Какими же он награжден чинами?
Скромнейшим из всех: "дяньшуго".
Наблюдаю за охотой
Свежий ветер свищет,
Роговые луки звенят.
То в Вэйчэне * охотой
Полководцы тешат себя.
Сквозь сухие травы
Ловчий сокол зорко глядит.
Снег в полях растаял,
Стала поступь коней легка.
Вот Синьфэн * проскакали,
Мчатся мимо во весь опор.
Вот уже воротились
В свой военный лагерь Силю *.
Оглянулись на кручи,
Где охотились на орлов.
В облаках вечерних -
Небеса на тысячу ли!
Юноши
Превосходно вино из Синьфэна,
Десять тысяч стоит кувшин.
Лучше нет удальцов из Сянъяна,
Молоды и собой хороши.
Познакомятся и подружатся,
Угощают друг друга вином,
А коней к зеленеющей иве
У харчевни привяжут рядком.
Провожаю господина Шэнь Цзы-гуя в Цзяндун*
Уж было почти безлюдно
На Ивовой переправе.
Гребцы налегли на весла,
И мы поплыли в Линьци.
У нас на душе так тревожно,
Как будто весна дохнула...
Я с вами не в силах проститься
Даже на том берегу!
В девятый день девятой луны вспоминаю братьев,
живущих в Шаньдуне
Один живу я гостем на чужбине,
Вдали от милых сердцу моему,
Но каждый раз, когда настанет праздник,
Мне с новой силой вспомнятся они.
На горный склон взойдут сегодня братья,
Украсят волосы цветком "чжуньюй".
В кругу друзей, пирующих беспечно,
Одно лишь место будет пустовать.
В горах Чжуннань
До самой Небесной столицы *
Доходят горы Тайи *,-
До самого берега моря
Раскинули цепи свои.
Сомкнулись белые тучки
Вокруг вершины кольцом.
Пониже - темная дымка
Завесила все кругом.
На области с разной погодой
Вершина страну рассекла *:
Здесь, в этой долине, - солнце,
А в той - туманная мгла.
Где на ночь приют найти мне?
Нигде не видать жилья.
Спрошу-ка я дровосека
На том берегу ручья.
В горной хижине
Средины жизни я достиг и ныне
Путь истины взыскую в тишине *.
У гор Чжуннань один живу в пустыне.
На склоне лет мир снизошел ко мне.
И каждый раз, почуяв вдохновенье,
Иду бродить один в глубинах гор.
Как были тщетны прежние волненья!
Бывалые заботы - жалкий вздор.
Я часто дохожу до той стремнины,
Где в вышине рождается река.
Присяду и смотрю, как из долины
Волнистые восходят облака.
Порой случайно дровосека встречу -
С ним говорю с открытою душой,
Шучу, смеюсь и даже не замечу,
Что уж пора, давно пора домой.
Проводы друга *
Я вас проводил по тропинке.
Смеркалось в глубинах гор,
Когда я в плетне убогом
Калитку закрыл на затвор.
Весна возвратится снова,
Трава взойдет, как всегда.
Но вы-то, мой друг почтенный,
Вернетесь ли вновь сюда?
Смотрю с высоты на реку Ханьцзян *
На южном пределе княжества Чу *
"Три Сяна" " в соседстве с ней.
С "Девятью рукавами" она слилась
На склоне горы Цзинмэнь *.
Далеко, далеко течет она,
Дальше земли и небес.
За необъятной ширью речной
Теряются пики гор.
Выплывают из волн ее чередой
Селенья и города,
А она, извиваясь змеей, бежит
С небосклоном слиться вдали.
Так посетим же Сянъян *, друзья,
В первый погожий день.
За чаркой вина, как Почтенный Шань *,
Полюбуемся далью речной.
Примечания
Прибываю послом на пограничную заставу. - Цзюйянь - озеро на
северо-востоке Китая. За этим озером находились земли, подвластные Китаю в
эпоху династии Хань.
...Улетел он в нашу страну озер... - то есть в Китай, богатый озерами.
Великая степь - пустыня Шамо.
Длинная река - Млечный Путь.
Застава Сяогуань - одна из пограничных застав на территории современной
провинции Ганьсу. Другое название этой заставы - Луншаньгуань.
Яньжань - место, где в танский период была резиденция правителя земель
Внешней Монголии, на территории современной МНР, на северном берегу реки
Хуанхэ.
Песня в горах Луншань. - Луншань - цепь высоких гор на территории
современных провинций Шэньси и Ганьсу. В эпоху Хань эти места были населены
гуннами.
Тайбо - по старым китайским поверьям, звезда - покровительница войны.
Герои из Гуанси... - Провинция Гуанси в древности дала Китаю много
славных полководцев и военачальников.
...печаль и гнев... - по поводу того, что сейчас нет храбрых и
самоотверженных полководцев, которые могли бы постоять за родину.
Су У - герой и патриот своей родины - был послан Ханьским императором к
гуннам как китайский посол. Гунны уговаривали Су У перейти на их сторону и
остаться у них. Су У не согласился. Тогда гунны насильно оставили его у
себя, где в далеких безлюдных пространствах северо-запада он должен был
пасти скот. Девятнадцать лет пас он овец и никогда не выпускал из рук
знамени посланника Китайской империи. Когда в конце концов Су У вернулся на
родину, он получил лишь незначительную должность "дяньшуго" - так называлась
должность чиновника по делам сношений с иностранцами.
Наблюдаю за охотой. - Вэйчэн, Синьфэн, Силю - окрестности Чанъани.
Провожаю господина Шэнь Цзы-гуя в Цзяндун. - Цзяндун - местность,
расположенная к востоку от реки Янцзы.
В горах Чжуннань. - Небесная столица - столица сына Неба, то есть
императора. Имеется в виду город Чанъань.
Тайи - другое название гор Чжуннань; там жил Ван Вэй в последние годы
жизни.
На области с разной погодой вершина страну рассекла... - В древности
китайцы делили весь небесный свод на девять частей. Этому делению
соответствовало и территориальное деление Китая на девять областей.
Комментируемая строка говорит об обширном пространстве, занимаемом горами
Чжуннань. К северу от центрального пика этой горной цепи находится область
подчинения одному созвездию, к югу от него - область, подчиненная другому
созвездию. Пространство, занимаемое этими горами, так велико, что, когда в
одной долине идет дождь, в другой в это время ярко светит солнце.
В горной хижине. - Средины жизни я достиг и ныне путь истины взыскую в
тишине - то есть стал поклоняться Будде и жить отшельником.
Проводы друга. - Последние годы жизни Ван Вэй провел в уединении, в
горах Чжуннань. Стихотворение написано, очевидно, вскоре после того, как Ван
Вэй удалился от государственных дел. Старые друзья еще помнят и навещают
поэта в его скромной обители. Но поэт сомневается в верности своих друзей. В
этом году его еще не забыли, а вспомнят ли в будущем - неизвестно.
Смотрю с высоты на реку Ханьцзян. - Ханьцзян - приток реки Янцзы, берет
свое начало в провинции Гуандун.
Чу - древнее царство на территории современных провинций Хунань, Хубэй,
а также части провинций Цзянсу, Цзянси, Чжэцзян.
"Три Сяна" - река Сян в верхнем течении называется Лисян, в среднем -
Сяосян, в нижнем - Чжэнсян.
Цзинмэнь - город в провинции Хубэй.
Сянъян - город в северной части царства Чу.
Почтенный Шань - намек на генерала эпохи Цзинь - Шань Цзяна. Войска
генерала были расквартированы в районе Сянъяна, и генерал часто приходил в
Сянъян любоваться его красотами и пил там вино.
Н. Т. Федоренко
^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ АКАД. Н. И. КОНРАДА^U
{* Здесь и далее переводы и комментарии акад. Н. И. Конрада
воспроизводятся по изданию: Три танских поэта / М.: ГИХЛ, 1960.- Прим.
сост.}
Гуляю у храма Сянцзисы
Не знаю, где храм Сянцзисы.
Прошел уже несколько ли, вступил на облачную
вершину.
Старые деревья... Тропинки для человека нет.
Глубокие горы. Откуда-то звон колокола.
Голос ручья захлебывается на острых камнях.
Краски солнца холодеют среди зелени сосен.
Вечерний сумрак. У излучины пустынной
пучины
В тихом созерцании отшельник укрощает
ядовитого дракона.
В этих стихах рисуется картина, характерная для мест, где обычно
располагаются уединенные буддийские обители. Дорога в гору идет через лес из
старых, высоких деревьев. Тропинка совсем исчезает. По каменистому руслу
бежит горная речка, и ее голос как бы захлебывается среди камней. Для
усиления настроения поэт погружает все в вечерний сумрак, вводит звук
отдаленного удара колокола. И вот среди всего этого - человек. У излучины
реки над омутом видна одинокая, неподвижная фигура человека, сидящего в
позе, которую обычно принимают при размышлении. Видимо, этот человек,
возможно монах из обители, укрощает своей мыслью злого дракона - того
дракона, который гнездится в пучине, а может быть, того же дракона, только
таящегося в его собственной душе? Человеческая фигура сразу же придает всему
пейзажу особый смысл. Картина, нарисованная стихами, оказывается
законченной.
Я. И. Конрад
В пустынных горах опять прошел дождь.
Наступил вечер. Осень.
Ясный месяц светит среди сосен.
Прозрачная речка бежит по камням.
Бамбуки зашумели: идут домой женщины,
стиравшие белье.
Зашевелились кувшинки: плывут назад челны
рыбаков.
В китайской пейзажной живописи есть прием, называемый дяньцзин -
"внесение чего-то в пейзаж". Если рисуют горы, в горный пейзаж вводится
фигура человека; если рисуют сосны, в пейзаж вводится изображение камня,
скалы. Считается, что это придает полноту и законченность изображению. Ван
Вэй-поэт перенял этот прием в своей пейзажной лирике, соединяя природу с
человеком.
Н. И. Конрад
^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ А. И. ГИТОВИЧА^U
{* Здесь и далее переводы А. И. Гитовича воспроизводятся по изданию:
Ван Вэй. Стихотворения / М.: ГИХЛ, 1959. - Прим. сост.}
ИЗ СТИХОВ "ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ"
У потока в горах, где поет птица
Цветы опадают,
И горный поток серебрится.
Ни звука в горах
Не услышу я ночь напролет,
Но всходит луна
И пугает притихшую птицу,
И птица тихонько
Тревожную песню поет.
К слюдяной ширме друга
У друга в доме
Ширма слюдяная
Обращена к цветам,
К деревьям сада.
В нее вошла природа,
Как живая,
И оттого
Рисунка ей не надо.
Покидаю Цуй Син-цзуна
Остановлены кони.
Сейчас - "разлучим рукава" *.
О ночной холодок
Над ночным знаменитым каналом! *
Горы ждут впереди.
Под луною сияет листва.
Но тебя покидаю
Печальным, больным и усталым.
К портрету Цуй Син-цзуна *
По памяти
Нарисовал я вас, -
И наша юность
Оживает снова.
Пусть новые знакомые
Сейчас
Не старого увидят -
Молодого.
Когда Цуй Син-цзун
отправляется в горы Наньшань *,
я пишу экспромт и вручаю ему на прощанье
Простились мы
У старых стен столицы.
Когда ж нас вновь
Соединит судьба?
Не надо ждать,
Пока цветы корицы
Осыпятся,
Как снежная крупа.
Осенней ночью в одиночестве
обращаюсь к Цуй Син-цзуну
Ночь тиха.
Лишь трепетных цикад
Голоса печальные
Звенят.
Ветер северный -
Он каждый год
К неизбежной
Осени ведет.
Думаю,
Что ты уже не прост, -
Хочешь получить
Высокий пост.
У меня же
Волосы белы -
Что мне
До придворной похвалы?
Впрочем,
Может быть, и ты такой -
И пойдешь отшельничать
Со мной?
Провожаю весну
День уходит за днем,
Чтобы старости срок приближать.
Год за годом идет,
Но весна возвратится опять.
Насладимся вдвоем -
Есть вино в наших поднятых чашах,
А цветов не жалей:
Им опять предстоит расцветать.
Провожаю Шэнь Цзы-фу * в Цзяндун"
На ивовой переправе *
Безлюдно и молчаливо.
Гребцы налегли на весла -
Ты скрылся в дымке седой.
И все же тоска о друге,
Подобно весне счастливой,
С юга на дальний север
Последует за тобой.
Шутя пишу о горной скале
У горной скалы
Ручеек пробегает, звеня.
Там, с кубком вина,
Я сижу среди ясного дня.
Но ветер прекрасно
Учел настроенье поэта:
Опавшими листьями
Он окружает меня.
Три стихотворения
Пусть холодно сливам -
Но месяц весны недалек.
Я скоро услышу
Невидимых птиц песнопенье.
С трепещущим сердцем
Я вижу: травы стебелек
Пробился тихонько
Меж каменных древних ступеней.
Вы, сударь,
Побыли в краю родном,
Так расскажите нам
О новостях:
Когда
Перед узорчатым окном
Там забелеет слива,
Вся в цветах?
Дом, что покинул я,
Стоит на Мэнцзин-реке *,
Окно мое - там вдали -
К устью обращено.
Плывут по реке суда -
Гляжу я на них в тоске:
Если письмо пошлю,
Дойдет ли домой оно?
В горах
Все голо.
По камням бежит ручей.
Багряных листьев
Не смогу нарвать я.
Давным-давно
Тут не было дождей,
Но дымка синяя
Мне увлажняет платье.
Горный кизил
Киноварно-красные плоды
Под горой уже давно созрели.
Их не сняли вовремя. Они
Сморщились и пахнут еле-еле.
Но, по счастью, в зарослях кустов
Расцвели теперь цветы корицы
И сияют за моим окном
Под луной, что ярко серебрится.
Красные бобы
Красные бобы
В долинах юга
За весну
Еще ветвистей стали.
Наломай побольше их
Для друга -
И утешь меня
В моей печали.
Написал экспромт и показал Пэй Ди *
Хотел бы стряхнуть я,
Как пыль с платья,
Заботы мирские.
Давно готов,
С искренней верой
Готов припасть я
К источнику
"Персиковых цветов"*.
Слыша, как Пэй Ди декламирует стихи,
в шутку посвящаю ему
Вопят обезьяны * -
И рады стараться.
И утром и вечером
Стыну в печали.
Не надо в ущелье *
Твоих декламаций:
И так уж глаза мои
Влажными стали.
Когда меня, заключенного в храме Путисы *,
навестил Пэй Ди и рассказал, что мятежники *
на берегах пруда "Сгустившейся лазури" *
под звуки флейт пируют, я, со слезами на глазах,
сложил экспромт и продекламировал его Пэй Ди
В домах - печаль.
Пожары - словно буря.
Где государь? *
Когда вернется он?
А у пруда
"Сгустившейся лазури"
Гремят пиры
И флейт несется стон.
Проживая в имении на берегу Ванчуани,
преподношу Пэй Ди
Здесь темно-лазоревы горы,
Хотя уж стоят холода,
Хотя уже поздняя осень,
А горные реки шумят.
Стою я у хижины жалкой,
Где жить обречен навсегда,
И слушаю в сумерках светлых
Вечернюю песню цикад.
Гляжу: над речной переправой
Закат догорает вдали.
Гляжу: над соседней деревней
Плывет одинокий дымок.
Когда бы, подобно Цзе Юю *,
Вы здесь бы напиться могли,-
Пять ив возле хижины жалкой
Я тоже представить бы мог.
Подношу Пэй Ди
Давно уж
Исстрадавшийся в разлуке,
Тебя я
Вспоминаю без конца:
Когда соединялись
Наши руки -
Соединялись
Братские сердца.
Жизнь беспощадна:
"Рукава халатов
Разъединились" *,-
И моя тоска
На склоне лет,
Стремящихся к закату,
Поистине
Горька и глубока.
Посвящаю Пэй Ди
День или ночь -
Прелестно все вокруг.
И я стихи слагаю,
Милый друг.
Гляжу спокойно
В голубую высь,
На посох
Подбородком опершись.
Весенний ветерок
В сиянье дня
Колеблет орхидеи
У плетня.
Зайдут крестьяне
В хижину мою -
И каждого
В лицо я узнаю.
Всем радостно:
Воды полно кругом,
Образовавшей
Пресный водоем.
Еще, конечно,
Сливы не цветут,
Но почки
Дружно набухают тут,
И я прошу вас,
Друг мой дорогой, -
Быстрее доставайте
Посох свой:
Осмелюсь доложить,
Что настает
Пора крестьянских
Полевых работ.
Осенние мысли
Ночной ветерок, залетевший в окошко,
Колеблет халат мой устало.
Часы водяные звучат потихоньку,
И звуки их медленно тают.
Луна перешла за Небесную Реку * -
И сразу прохладнее стало.
Сорока пугает осенние клены -
И листья быстрей облетают.
На пруду у старого дворца *
Появились голубые волны.
Зной спадает. В грусть осенних дум
Снова погружаюсь я безмолвно.
Этой ночью дождик моросил -
Не оставил на дорожках пыли,
И, в жемчужных капельках росы,
Лотосы весь пруд заполонили.
Мотивы весенней прогулки
Персиковые деревья
Совсем закрыли террасу,
Их обвевали ночью
Теплые ветерки.
Сколько в саду весеннем
Ярких и нежных красок, -
И все они отразились
В чистой воде реки.
Вдоль тихой аллеи *
Деревья стоят вереницей,
Один за другим
Молодые цветы расцветают.
Но кони храпят -
И летят как стрела колесницы
И в полном безветрии
Все-таки пыль поднимают.
Радости сельской жизни
За чаркой чарку пить вино
У вод прозрачного ключа;
Бренчать на лютне, прислонясь
К седой от старости сосне;
А утром где-нибудь в саду
Сидеть, подсолнухи луща,
И слушать мерный стук пестов
Издалека - как бы во сне.
Я гляжу: под горой
Поднялся одинокий дымок,
Одинокое дерево
Высится на плоскогорье.
Ничего, кроме тыквенных чашек,
Скопить я не смог,
Но вослед Тао Цяню *
Живу и не ведаю горя.
Свежей, пышной травою
Луга одеваются в срок,
Лето - в самом начале,
И осень наступит не скоро.
И бредущее стадо
Ведет молодой пастушок -
Он еще никогда
Не носил головного убора *.
После ночного дождя
Каждый цветок тяжел,
Ивы и тополя
Ярче зазеленели.
Опавшие лепестки
Слуга еще не подмел,
И гость мой, горный монах,
Все еще спит в постели.
Мелодия осенней ночи
По капле
Капает вода *.
Сквозь тучки брезжит
Лунный свет.
Ох, не настали б
Холода,
Пока одежды теплой
Нет!
Луна взошла.
Легла роса.
Как холодно
В тиши ночной!
Струн
Отзвенели голоса,
Но страшно
В дом идти пустой.
Шутя пишу о своем загородном доме
Там ветви ив лежат на земле,
Но никто не ломает их.
Верхушки сосен уже с утра
Скрыты в тучах седых.
Ползучих глициний чаща густа -
Обезьяны прячутся в ней.
Кабарга хвою кипарисов ест,-
И пахнет хвоя сильней.
Вдова князя Си *
Пусть повелитель
Любит все сильней, -
Ей не забыть
Любви минувших дней.
Она тоскует,
Над цветком склонясь, -
Ни слова не услышит
Чуский князь.
Бань Цзе-юй *
На полет светляков
Потихоньку гляжу я в окно,
А гостей голоса
Во дворце отзвучали давно.
Мне уже не заснуть -
Сторожу одинокое ложе, -
И светильнику, видно,
Гореть до утра суждено.
Давно дорожка
Поросла травой,
И государь
Немилостив со мной.
И не могу я слышать
Голос флейты:
Слежу
За колесницей золотой
Я терем закрыла -
Приют опостылевший мой.
Где ты, государь?
Ты не встретишься больше со мной?
В саду за окном
Не смолкают весь день разговоры,
И песни, и смех...
Хорошо веселиться весной!
Вместе с Лу Сяном * прохожу мимо беседки
Внизу под деревьями -
Тени и сумрак сплошной.
Мох мягок и темен, -
Прохладен, как ранней весной.
Ученый глядит
На пришельцев из чуждого мира,
С презреньем глядит,
Под высокою сидя сосной.
Написал на реке Фаньшуй *
в День "холодной пищи" *
У предместья Гуанъучэн
Я встречаю конец весны.
Вытираю слезы платком -
Путник в сумраке тишины.
Опадающие цветы
Успокоили горных птиц,
Тени странствующих людей
В тень деревьев погружены.
Проводы
В Наньпу *
Я провожаю вас в слезах
Они текут,
Как шелковые нити.
Когда приедете,
Друзьям скажите,
Что я не тот, -
Что я совсем зачах.
Провожаю друга
В горы в далекий путь
Пришлось мне вас провожать.
Один калитку мою
Запер я за собой.
Весною трава в лугах
Зазеленеет опять,
А вы, мой любезный друг,
Вернетесь ли вы весной?
Провожаю Юаня Второго*,
назначенного в Аньси*
В Вэйчэне * утренним дождем
Седая пыль орошена.
Нагие ивы за окном
Листвой украсила весна.
Я предлагаю осушить
Еще один бокал вина:
В дороге дальней, может быть,
Друзей не встретишь. Пей до дна!
На "Высокой террасе" провожаю цензора Ли
На "Высокой террасе"
Тебя провожаю, мой друг.
И река и долина -
Все дышит покоем вокруг,
Даже птицы устали -
Торопятся в гнезда на отдых.
Лишь тебе, путешественник,
Вновь отдыхать недосуг.
В снегу вспоминаю Ли И*
Три дня и три ночи мела метель, -
Бело от снежных холмов.
Мне старого друга нечего ждать, -
Метель пути замела.
В Чанъани * десять тысяч ворот
И десять тысяч домов,
И где там шагает твой белый конь,
Закусывая удила?
Оплакиваю Мэн Хао-жаня'
В живых я друга
Больше не застану, -
Уже отплыл он
К берегу чужому.
Я спрашиваю
Старцев из Сянъяна *:
Кто нам теперь
Изобразит Цайчжоу? *
В поход за Великую стену
Молодой человек расстается с семьей.
Поведет его в бой генерал,
Чтобы он боевым драгоценным мечом
Честь и славу себе добывал.
Он не видит, что конь по дороге устал
И дрожит от воды ледяной, -
Видит только, как тучи темнеют вдали
Над Лунчэнскою * старой стеной.
Провожая цзычжоуского Ли Ши-цзюня '
Десятки тысяч деревьев
К небу стремятся гордо.
В тысячах гор кукушки
Кукуют где-то высоко.
Под беспощадным ливнем
Вымокла вся природа,
И вот уже с каждой ветки
Льются десять потоков.
Когда китайские женщины
Подать приносят утром,
Когда крестьяне, измучась,
Требуют правды в деревне, -
Тогда, подобно Вэн Вэню *,
Ты рассуди их мудро,
Чтобы народная слава
Касалась не только древних.
Провожаю друга, возвращающегося на юг
Весенние реки
На юге несутся, бушуя,
И дикие гуси
Уже покидают Трехречье *.
А здесь, где спокойны
Безбрежные воды Ханьшуя *,
Я с другом прощаюсь
До новой, негаданной встречи.
В Юньго * ты увидишь
Возделанных пашен квадраты,
Где вечно работают
Жители древнего края.
И я представляю,
Как будут родители рады,
Увидевши издали
Пестрый халат Лаолая *.
Весенней ночью в бамбуковой беседке
подношу чиновнику Цянь Ци *
Ночь тиха.
Сквозь непроглядный мрак
Где-то слышен
Только лай собак.
Мне завидно:
В хижине своей
Ты живешь
Далеко от людей,
Собираешь травы *
Поутру,
Презирая
Власти мишуру.
Проходя мимо горной хижины монаха Тань Сина
у обители Ганьхуасы'
День догорает...
С посохом в руке,
Я жду вас
У Тигрового ручья,
Кричу - но только
Эхо вдалеке
Звучит. И к дому
Возвращаюсь я.
Поет мне птица
В зарослях цветов
Таинственную
Песенку свою.
Деревня спит,
И ветер меж домов
Свистит, как осенью
В глухом краю.
В разгар весны в деревне
Весенняя горлица
Так говорлива!
Белы и свежи
Абрикосов цветы.
Рублю для плотины
Засохшие ивы,
Слежу за путем
Родниковой воды.
Привет передали мне
Ласточки с юга,
Где старый мой друг
В этом новом году
Свой кубок не сразу
Подносит ко рту, -
Сидит, вспоминает
Отшельника-друга.
Проживаю в имении на берегу Ванчуани
С тех пор как домой
Я вернулся в Байшэ *,
С тех пор я не видел
Зеленых ворот *.
Живу потихоньку
В своем шалаше,
Работой встречаю я
Солнца восход.
Зеленые травы
Склонились к воде,
И белая птица
По речке плывет.
Я Чэню * подобен
Всегда и везде:
С утра поливаю
Чужой огород.
Написал, вернувшись на гору Суншань'
Река неустанно
Течет за каймой камыша.
А лошадь устала
По трудной дороге тащиться.
Прозрачные воды
Встречают меня не спеша,
Меня провожают
Летящие к северу птицы.
Развалины города
У переправы видны,
На горных вершинах
Заката лежит позолота.
Скорей бы добраться
К предгорьям родной стороны!
Вернувшись домой,
Я тотчас же закрою ворота *.
Провожаю Цю Вэя *, провалившегося на экзаменах"
и возвращающегося в Цзяндун *
Вы, к сожаленью,
Не добились цели,
И нам приходится
Прощаться снова.
Вы сделали
Все то, что вы сумели, -
И дома встретят вас
Уже седого.
За десять тысяч ли
Вам ехать надо
К родным местам -
Вы не были давно в них.
Я должность бы устроил
Вам в награду,
Но сам я -
Только маленький чиновник.
Юноши
Синфэнским винам *
В мире равных нет:
За доу * платят
Тысячу монет.
Но удальцами
Этот край богат,
И каждый
Угостить другого рад.
И кони спят,
Ненужные пока,
Привязанные
Возле кабака.
На прощанье
"Скорее слезайте, сударь, с коня,
Давайте выпьем вдвоем.
Куда вы держите долгий путь?
Позвольте спросить о том".
"Сложилась жизнь не так, как хотел, -
Вы отвечаете мне, -
И я возвращаюсь к Южным горам *
Монахом жить в тишине".
"Если так, - извините меня за вопрос,
Я знаю, что жизнь нелегка.
Но помните: дружба наша чиста,
Как белые облака".
Наблюдаю охоту
Ветер крепчает,
Но луков звенят голоса, -
То у Вэйчэна *
Охотятся вновь генералы.
Высохли травы.
У соколов - злые глаза.
Поступь коней
Молодою и легкою стала.
Но уж промчались охотники
Мимо холмов,
В лагерь Силю *
Возвратились. И все-таки вскоре
Снова глядят
На восток, где стреляли в орлов,
Где облака проплывали
В небесном просторе.
Отвечаю чиновнику Чжану
На склоне лет
Мне тишина дороже
Всех дел мирских -
Они лишь тлен и прах.
Тщеславие
Меня давно не гложет,
Мечтаю только
О родных лесах.
Сосновый ветер
Я приму как милость,
Луну и лютню -
Вот и все пока.
Вы знать хотите,
Что со мной случилось?
В ответ сыграю
"Песню рыбака".
Одиноко сижу осенней ночью
Одиноко сижу
И грущу о своей седине.
Скоро стражу вторую *
Услышу я в доме пустом.
Под осенним дождем
Опадают цветы в тишине,
И цикады печально
Поют за восточным окном.
Но в конце-то концов -
Что печалиться о седине?
Я растратил все золото -
Нового нет у меня.
От болезни и старости
Можно ль избавиться мне,
Если книги твердят нам,
Что нет вообще бытия *.
Жизнь в горах
Мучительно-одинокий,
Калитку я запираю.
Кругом громоздятся горы
В алом блеске заката.
Рядом со мной деревья
Птиц приютили стаю,
А люди не навещают -
Не то, что было когда-то!
Бамбук как будто припудрен,
Его окружают травы,
И лотос наряд роняет -
Ему он больше не нужен.
Костра огонек зажегся
Налево от переправы:
То сборщик речных орехов *
Вернулся - готовит ужин.
Смотрю с высоты на реку Хань '
Три Сяна * смыкаются
С Чуского царства * границей,
И девять потоков
Сливаются тут воедино.
Здесь тесно реке -
Она землю покинуть стремится,
И гор не видать
За ее водяною равниной.
А на берегах
Разрослись города и деревни,
Река омывает их
Грозно-седыми волнами.
Прекрасен Сянъян
Красотой молодою и древней.
И, следуя Шаню *,
Я тут запирую с друзьями.
Живу в деревне на реке Цишуй *
Я - на покое,
На Цишуй-реке.
Гор не видать -
Равнина широка.
За рощей солнце
Скрылось вдалеке,
И, вместо улицы,
Блестит река.
Уходит пастушонок,
Глядя вдаль,
Собаки за людьми
Бегут гурьбой.
Тот, кто развеял
Старую печаль,
Придет - запрет
Калитку за собой *.
Ожидаю Чу Гуан-си *, но он не приезжает
С утра все двери
Открываю снова,
Встаю, сажусь,
Но не сидится что-то.
Когда ж дождусь я
Гостя дорогого,
Его встречая,
Выйду за ворота?
...Но отзвучали
Колокола звуки
В весеннем парке
Над ночной столицей.
Ужель меня
Забыли вы в разлуке,
И грусть надолго
В доме воцарится?
Осенью в горах
Дождь кончился,
И небо чистым стало,
Но по прохладе чуешь -
Скоро осень.
Ручей стремится,
Огибая скалы,
Луна восходит
Среди старых сосен.
Вдали я слышу
Женщин разговоры,
Уж поздно - надо
К дому торопиться,
Пускай цветы
Совсем увянут скоро, -
Я здесь останусь,
Не вернусь в столицу.
Затяжной дождь над Ванчуанью
Дымки под дождем
Потянулись лениво -
Здесь варят еду
Для работников в поле.
А желтые иволги
Прячутся в ивах,
И белые цапли
Летают на воле.
Привык к тишине я
На горном просторе,
Привык я поститься,
Средь сосен гуляя.
О месте почетном
Давно уж не спорю
И в мире живу я,
Как птица лесная!
Написал, вернувшись в деревню
Слышу, у входа в долину
Колокола зазвучали.
Пора домой дровосекам,
Пора домой рыбакам.
В сумерках, на закате,
Горы полны печали,
И я один возвращаюсь
К белеющим облакам.
Уже водяные орехи
Созрели - держатся еле,
Ивовый пух летает
Легкий и молодой.
Травы у тихой речки
Буйно зазеленели...
В глубокой тоске калитку
Запер я за собой.
Поздней весной меня навестил
губернатор Янь с друзьями
Совсем запущен старый сад -
Я не трудился столько дней.
Зато немало редких книг
В библиотеке у меня;
Зато отличные грибы
Я приготовил для гостей,
Что навестить меня пришли
В убогий дом на склоне дня.
Птенцов выводят воробьи,
Едва появится трава;
А иволги - те запоют,
Когда увянут все цветы.
И грустно каждому из нас,
Что вот седеет голова,
Что вот опять проходит год, -
И снова не сбылись мечты.
Вздыхаю о седине
Как стар я стал -
Усталый и седой,
Как тяжко ноют
Старческие кости!
Я словно
Между небом и землей
Живу здесь
Никому не нужным гостем.
Печалюсь горько
О горах родных.
Тут день и ночь
Пустые разговоры.
Что мне
До собеседников моих?
Оставлю город
И уеду в горы.
Расставшись с моим младшим братом Цзинем *,
поднялся к храму Синего Дракона * и гляжу вдаль
на гору Ланьтяньшань *
На осенней дороге
С тобою расстались мы снова.
Бесконечная мгла
Охватила немые просторы.
Я поднялся на холм,
Но не вижу тебя, молодого, -
Вижу только туман
И покрытые тучами горы.
Ты исчез - растворился
В тумане холодном и синем.
Равнодушное небо
Пронзили ночные зарницы,
И тоскует душа
О тебе, - ты живешь на чужбине,
И летит моя мысль
За походной твоей колесницей.
Послом прибываю на пограничную заставу
В трясущейся колымаге
Еду к дальней границе.
В стране, покоренной нами,
Раскинул я свой шатер.
Гляжу: летит надо мною
Диких гусей вереница,
Летит она и стремится
Домой, на родной простор.
В великой степи монгольской
Дымок от костра печален,
Закат над длинной рекою
Багров, словно мой костер.
Сегодня в Сяогуани *
Разведчики мне сказали,
Что далеко наместник -
Он у Яньжаньских гор *.
Зимней ночью пишу о том, что у меня на сердце
Эта зимняя ночь
Холодна, бесконечно длинна.
Бьют часы во дворце,
И опять - тишина, тишина.
Побелела трава -
На траве, как на мне, седина,
И сквозь голые ветви
Печальная светит луна.
Дорогие одежды
Со старческим спорят лицом -
Свет жестокой свечи
Выделяет морщины на нем.
Знаю я: молодежь
Полюбил Императорский дом *.
Я взгляну на себя -
И мне стыдно идти на прием.
Прибыв в Хуачжоу *, смотрю через реку
на город Лиян * и вспоминаю Дин Юя
За рекой заря восходит -
Там светает понемногу,
Там деревья и кустарник
Разрослись в дремучий лес.
Мы пришли, полюбовались,
Но уже пора в дорогу;
Горный пик на горизонте
В дымке облачной исчез.
Мы пришли, полюбовались
И уходим ранним утром.
Вас я, друг мой, не увижу -
Широка речная гладь.
Но надеюсь, что рассказы
О правленье вашем мудром
Всю далекую дорогу
Будут нас сопровождать.
Отвечаю Чжану Пятому *
В Чжуннани есть лачуга -
К ней заросла дорожка.
Там на седые горы
Гляжу я из окошка.
Гостей там не бывает,
И заперты ворота.
Никто не потревожит, -
Безделье и дремота.
Один ловлю я рыбу
И пью вино хмельное.
Приехал бы сюда ты
И стал бы жить со мною.
В горах Чжуннань
К столице древней подошла
Цепь величавых гор Тайи * -
Та, что от моря самого
Хребты раскинула свои.
Вверху сомкнулись облака,
Любуюсь я, как бел их цвет!
Под ними - дымки синева,
Войдешь в нее - ее уж нет.
Цепь этих гордых гор страну
Своей громадой рассекла:
На юге - солнца ясный свет,
На севере - сырая мгла.
С утра опять сюда приду,
Вот только бы найти ночлег.
Пойду, пожалуй, за ручей -
Там мне поможет дровосек.
Посылаю губернатору Вэй Чжи *
Лежит старинный городок
В развалинах, в пыли.
Вокруг него пустынно все
На много тысяч ли.
Бледна осенняя заря, -
И слышу я, старик,
Лишь бормотанье ветерка
Да лебединый крик.
И возле хижины моей
Осыпалась листва,
И отражается в пруду
Увядшая трава.
Так день за днем влачу в глуши
Скупую жизнь мою,
И о "Печальном старике" *
Я песенку пою.
И даже ты, мой старый друг,
Представить бы не смог,
Как я теперь, на склоне лет,
Печально-одинок.
Крестьяне на реке Вэйчуань *
Глухую деревню
Закат озарил, неподвижен.
Бараны и овцы
Бредут мимо нищенских хижин.
Старик, беспокоясь,
Стоит, опершись на ограду:
Где внук его малый,
Что пас проходящее стадо?
Поют петухи,
И желтеют колосья пшеницы,
И черви на тутах
Не в силах уже шевелиться.
Крестьяне с работ
Возвращаются к отчему крову,
Друг друга приветствуют -
Ласково доброе слово.
Вот так бы и мне
Отдыхать и работать беспечно,
И я напеваю:
"Сюда бы вернуться навечно..."
Проездом у дома Ли И *
Ворота закрыты
Немало, наверное, дней -
Здесь, вижу, давно
Не ступали копыта коней.
Я гостем случайным
Иду в переулке глухом,
Собаки залаяли
Где-то за ближним леском.
Но вот и хозяин,
Без шпилек в седых волосах *;
Даосскую книгу
Он в старческих держит руках.
Мы с ним уж давно
От волнений мирских далеки.
Нам славы не нужно,
И бедность для нас - пустяки.
В отшельничью хижину
Я возвращусь все равно,
Как только допьем мы
Ичэнское наше вино *.
Хижина в горах Чжуннань
На середине жизни оценил я
Путь Истины и Совершенства * путь.
Теперь, на склоне лет, я поселился
В горах Чжуннань - прожить бы как-нибудь...
Когда ко мне приходит вдохновенье,
Один я в горы ухожу всегда.
Дела житейские, давно я понял,
Перед природой - прах и суета:
Гуляю долго, прихожу к долине
И слышу бормотанье ручейка,
Сажусь, смотрю на горы и на небо,
Где тихо проплывают облака.
И если где-нибудь в горах случайно
Я встречу дровосека-старика,
Болтаю с ним, смеюсь - и забываю,
Что до дому дорога далека.
Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний" *
Храм "Собравшихся благовоний"...
Он стоит от людей вдали,
И взбираюсь по кручам вновь я
Вот уж несколько трудных ли.
Нет тропы меж старых деревьев,
Нет тропы среди горных скал,
Но откуда-то гулкий, древний,
Дальний колокол прозвучал.
Камни грозные - скал превыше -
Ручейка поглотили стон.
Зной полуденный, словно крышей,
Тенью лиственной охлажден.
Но ты видишь воды мерцанье,
Пруд, заросший со всех сторон.
Укрощен твоим созерцаньем
Источающий яд Дракон *.
Изнываю от жары
Багровое солнце
Сжигает и небо и землю,
И огненных туч
Громоздятся высокие горы.
И травы и листья
Сгорают, свернувшись и дремля,
И высохли реки,
И быстро мелеют озера.
Одежды из шелка
Сейчас тяжелее железных.
И в лес не пойдешь -
Нету тени, - от зноя сгоришь ты.
Оконные шторы
Уж несколько дней бесполезны,
И за день одежду
Стираю и дважды и трижды.
Но мысли мои
Ничему не подвластны на свете -
Они устремляются
В дальнюю даль по вселенной:
На тысячу ли
Там несется стремительный ветер,
И волны морские
Покрыты кипящею пеной.
И понял я вдруг,
Что страдает лишь бренное тело,
Слабеет оно,
Но душа остается крылатой.
"Ворота Сладчайшей Росы" *
Открываю несмело -
И дух наслаждается
Их чистотой и прохладой.
Примечания
Покидаю Цуй Син-цзуна. - Цуй Син-цзун - друг и родственник поэта. Ему
посвящен целый ряд стихотворений Ван Вэя.
..."разлучить рукава". - Расстаться.
...знаменитый канал (или Императорский)... - канал, подводивший воду к
дворцам в столице Чанъань с горы Чжуннаньшань.
К портрету Цуй Син-цзуна. - Цуй Син-цзун - см. выше.
Когда Цуй Син-цзун отправляется в горы Наньшань, я пишу экспромт и
вручаю ему на прощанье. - Горы, Наньшань или Чжуннаншань находятся в
современной провинции Шэньси.
Провожаю Шэнь Цзы-фу в Цзяндун. - Шэнь Цзы-фу - видимо, знакомый поэта.
Более подробных сведений о нем не имеется.
Цзяндун - букв. "район к востоку от реки" (Янцзы), расположен на
территории современной провинции Цзянсу.
На ивовой переправе... - По древнему обычаю, расстающиеся друзья
отламывали и брали с собой на память друг о друге ветки ивы. Поэтому ива в
китайской поэзии - символ расставания, разлуки.
Три стихотворения. - Мэнцзин - река в современной провинции Хэнань.
Написал экспромт и показал Пэй Ди. - Пэй Ди - поэт, друг Ван Вэя и
поэта Ду Фу. Ему посвящены несколько стихотворений Ван Вэя.
Источник "Персиковых цветов" находится в "Персиквой долине", где, по
преданию, живут в блаженстве ушедшие от мира люди. Поэт Тао Юань-мин (IV-V
вв.) написал "Записки о Персиковом источнике".
Слыша, как Пэй Ди декламирует стихи, в шутку посвящаю ему. - Вопят
обезьяны... - Вопли обезьян в китайской поэзии - символ тоски.
...в ущелье... - В старинной рыбачьей песне говорится, что вопли
обезьян в ущелье Уся, одном из трех знаменитых ущелий в верхнем течении реки
Янзцы, вызывают слезы, увлажняющие одежды проезжающих.
Когда меня, заключенного в храме Пугисы, навестил Пэй Ди и рассказал,
что мятежники на берегах пруда "Сгустившейся лазури" под звуки флейт пируют,
я, со слезами на глазах, сложил экспромт и продекламировал его Пэй Ди. -
Храм Путисы - буддийский храм, находившийся в центре Чанъани, недалеко от
императорского дворца.
Мятежники - восставший танский полководец Ань Лу-шань и его сообщники.
Пруд "Сгустившейся лазури" находится в дворцовом парке в Чанъани.
Где государь... - Речь идет об императоре Сюаньцзуне, бежавшем от
мятежников в провинцию Сычуань.
Проживая в имении на берегу Ванчуани, преподношу Пэй Ди. - Цзе Юй -
прозвище некоего Лу Туна. В царствование Чуского князя Чжао-вана (V в. до н.
э.) Лу Тун, видя, что политическая обстановка неустойчива, прикинулся
сумасшедшим и ушел со службы. Современники прозвали его "юродивым" или
"безумцем из Чу". Однажды, когда Конфуций прибыл в царство Чу, Цзе Юй
проходил мимо ворот его дома. Конфуций захотел с ним поговорить, но тот
отказался и убежал.
В этом стихотворении Ван Вэй сравнивает Пэй Ди с Цзе Юем, но, не
решаясь сравнить себя с Конфуцием, отождествляет себя с Тао Цянем,
знаменитым поэтом-эпикурейцем IV-V вв. нашей эры, у дома которого росли
пять ив и который называл себя поэтому "господином пяти ив".
Подношу Пэй Ди. - Разъединить рукава халатов - значит расстаться.
Осенние мысли. - Небесная Река - Млечный Путь.
На пруду у старого дворца... - Подразумевается дворцовый пруд Тайи у
дворца Ханьцзянчжан, находившегося к западу от Чанъани.
Мотивы весенней прогулки. - Вдоль тихой аллеи... - Речь идет о
дворцовом парке Шанъюань или Шанлиньюань в Чанъани.
Радости сельской жизни. - Тао Цянь или Тао Юань-мин - знаменитый поэт
IV-V вв., воспевавший уединенную жизнь на лоне природы (см. выше).
Он еще никогда не носил головного убора. - Головной убор, вроде
тюрбана, повязывался юношам при достижении ими совершеннолетия.
Мелодия осенней ночи. - По капле капает вода... - Имеется в виду вода,
изливающаяся по капле из водяных часов.
Вдова князя Си. - В глубокой древности князь царства Чу, Вэнь-ван, убил
князя Си, а его вдову взял себе в жены. Она родила ему двух сыновей, но
никогда не говорила ему ни одного слова. Когда ее спросили о причине такого
длительного молчания, она ответила: "Я - жена двух мужей. Хотя меня и не
берет смерть, но тоска и стыд не позволяют мне говорить".
Бань Цзе-юй. - Бань Цзе-юй ("фрейлина Бань") - гаремная красавица и
фаворитка Ханьского императора Чэн-ди (31-5 гг. до н. э. ), придворная дама
при императрице Сюй-хоу. Утратив милость государя, увлекшегося новой
возлюбленной по имени Чжао Фэй-янь, она удалилась в Чансиньский дворец, где
жила в уединении, не помышляя соперничать с новой фавориткой. Когда же ее
обвинили в чародействе, то остроумными ответами она сумела отвести это
обвинение.
Золотая колесница - в ней разъезжал император со своей новой
фавориткой.
Вместе с Лу Сяном прохожу мимо беседки. - Лу Сян - поэт и писатель,
друг Ван Вэя и поэта-министра Чжан Цзю-лина (673-740), который его очень
высоко ценил. Имел высшее ученое звание цзиньши, занимал крупные посты, но
после восстания Ань Лу-шаня (755) был сослан и умер по пути в ссылку.
Написал на реке Фаньшуй в День "холодной пищи". - Река Фаньшуй - в
современной провинции Хэнань.
День "холодной пищи" наступает примерно в апреле по современному
календарю, накануне Дня поминовения усопших. В праздник "холодной пищи" в
течение трех дней запрещается разводить в очаге огонь.
Проводы. - Наньпу - пристань в провинции Цзянсу, где останавливались
пассажирские джонки.
Провожаю Юаня Второго, назначенного в Аньси. - Второй - потому что он -
второй мужчина в роду.
Аньси - административный центр времен Танской империи в современной
провинции Синьцзян.
Вэйчэн - город в провинции Шэньси, недалеко от Чанъани, на реке Вэй,
притоке Хуанхэ.
В снегу вспоминаю Ли И, - Ли И - друг поэта. Его имя неоднократно
встречается в стихах Ван Вэя.
Чанъань - одна из двух столиц Китая эпохи Танской династии, так
называемая Западная столица, ныне город Сиань в провинции Шэньси.
Оплакиваю Мэн Хао-жаня. - Мэн Хао-жань (689-740) - известный танский
поэт, учитель и друг Ван Вэя.
Сянъян - город и уезд в современной провинции Хубэй, родина Мэн
Хао-жаня.
Цайчжоу - живописный островок на реке Хань, около Сянъяна, где жил Мэн
Хао-жань и красоты которого он воспел в своих стихах.
В поход за Великую стену. - Лунчэн - местность во Внешней Монголии,
современной Монгольской Народной Республике, где происходили собрания вождей
всех родов племени "сюнну" для жертвоприношения духам неба и земли.
Провожая цзычжоуского Ли Ши-цзюня. - Цзычжоу - уезд в современной
провинции Сычуань.
Ли Ши-цзюнь - друг поэта, занимавший разные должности.
Вэн Вэнь - известный в древности правитель области Шу (ныне провинции
Сычуань), в значительной степени содействовавший процветанию этой далекой
окраины.
Провожаю друга, возвращающегося на юг. - Трехречье - местность на
границе современных провинций Хунань и Хубэй, у города Юэяна, где сходятся
реки Миньцзян, Лицзян и Сянцзян. Гуси покидают Трехречье, улетая весной на
север.
Ханьшуй - река Хань, северный приток Янцзы.
Юньго - в древности область, находившаяся в пределах уезда Аньлун в
современной провинции Хубэй.
Пестрый халат Лаолая. - Лаолай - один из превозносимых конфуцианством
преданных родителям сыновей. Достигнув семидесятилетнего возраста, он
продолжал носить пестрые детские платья и играл в игрушки, чтобы не дать
родителям почувствовать, как они стары.
Весенней ночью в бамбуковой беседке подношу чиновнику Цянь Ци. - Цянь
Ци - поэт, имевший, как и Ван Вэй, высшую ученую степень цзиньши.
Собираешь травы... - намек на старинную легенду о двух
братьях-отшельниках - Бо И и Шу Ци. После того как в XII в. до н. э. князь
У-ван, свергнув последнего императора Иньской династии Чжоу-синя, основал
новую Чжоускую династию, оба брата, отказавшиеся есть хлеб У-вана, которого
они считали мятежником и узурпатором, удалились на гору Шоуяншань и стали
жить там, собирая для своего пропитания папоротники.
Проходя мимо горной хижины монаха Тань Сина у обители Ганьхуасы. -
Ганьхуасы - буддийский храм, находившийся в горах Ланьтяньшань в провинции
Шэньси.
Проживаю в имении на берегу Ванчуани. - Байшэ - букв.: "Белая община".
Так поэт называет свое имение в Ванчуани.
Зеленые ворота - восточные ворота столичного города Чанъани.
Чэнь - речь идет о Чэне Чжун-цзы, брате министра древнего царства Ци.
Видя, что последний поступает бесчестно и несправедливо, Чэнь Чжун-цзы не
захотел дышать с ним одним воздухом и бежал с женой и детьми в царство Чу.
Там он поселился в местности Юйлин. Князь царства Чу узнал о его добродетели
и послал к нему гонца с двумя тысячами лянов золота, прося Чэнь Чжун-цзы
стать его министром, но тот отказался и отправился по найму орошать огороды.
Написал, вернувшись на гору Суншань. - Суншань - священная гора в
современной провинции Хэнань.
...закрою ворота. - т. е. хочу уйти от мира и жить отшельником.
Провожаю Цю Вэя, провалившегося на экзаменах и возвращающегося в
Цзяндун. - Цю Вэй - друг Ван Вэя, тоже поэт.
Экзамены - в феодальном Китае существовала многоступенчатая система
государственных экзаменов на ученые степени, дававшие доступ к
государственной службе. Экзамены на высшую степень цзиньши проводились в
столице. Часто даже эрудированные и талантливые люди не выдерживали
схоластических экзаменов и до старости лет вынуждены были сдавать их заново.
Цзяндун - район современной провинции Цзянсу. Приехавшему на экзамены в
столицу и провалившемуся Цю Вэю придется проделать долгий путь домой.
Юноши. - Синфэн - местность в современной провинции Шэньси, в
окрестностях Чанъани, знаменитая своим вином.
Доу - мера объема, равная приблизительно 10 литрам.
На прощанье. - Южные горы - горы Наньшань или Чжуннаньшань в
современной провинции Шэньси.
Наблюдаю охоту. - Вэйчэн - см. прим. к стихотв. "Провожаю Юаня Второго,
назначенного в Аньси"
Силю - пригород Чанъани.
Одиноко сижу осенней ночью. - Стража вторая. - В древности в Китае
ночное время делилось на двухчасовые "стражи", отмечавшиеся ударами гонга
или колокола. Вторая стража - время от девяти до одиннадцати часов вечера.
...нет вообще бытия. - По буддийским воззрениям, весь реальный мир
иллюзорен.
Жизнь в горах. - Речные орехи съедобны.
Смотрю с высоты на реку Хань. - Река Хань - северный приток Янцзы.
Три Сяна - три уезда в современной провинции Хунань, в названия которых
входит слог "сян", - Сянтянь, Сянъинь и Сянъян.
Чуское царство - древнее царство, находившееся на территории
современных провинций Хунань, Хубэй и части провинций Цзянсу, Цзянси и
Чжэцзян.
Шань - генерал Цзинской династии (265-420). Шань Цзянь, который любил
бывать в Сянъяне и любоваться его пейзажами, попивая вино.
Живу в деревне на реке Цишуй. - Цишуй - река в современной провинции
Хэнань.
...запрет калитку за собой... - в знак того, что он удаляется от мира.
Ожидаю Чу Гуан-си, но он не приезжает. - Чу Гуан-си - известный поэт,
приятель Ван Вэя.
Расставшись с моим младшим братом Цзинем, поднялся к храму Синего
Дракона и гляжу вдаль на гору Ланьтяньшань. - Цзинь - любимый брат Ван Вэя,
тоже поэт.
Храм Синего Дракона находился к юго-востоку от Чанъани.
Ланьтяньшань - горы в восточной части уезда Ляньтянь в провинции
Шэньси. В этих горах добывалась лучшая яшма.
Послом прибываю на пограничную заставу, - Сяогуань - застава в
современной провинции Ганьсу.
Яньжаньские горы находятся во Внешней Монголии, ныне Монгольской
Народной Республике. Наместник в Яньжани при Танской династии управлял
Внешней Монголией.
Зимней ночью пишу о том, что у меня на сердце. - ...молодежь полюбил
Императорский дом - намек на историю с неким Янь Сы. Однажды, как гласит
предание, ханьский император У-ди (140-87 гг. до н. э.) увидел в одном из
своих приказов старого чиновника, имевшего низшее звание. Император спросил
его, почему он, будучи в преклонном возрасте, все еще имеет такое звание.
Чиновник ответил: "Меня зовут Янь Сы, и я уже во времена императора Вэнь-ди
(179-157 гг. до н. э.) получил это звание, но император Вэнь-ди любил
гражданские дела, а я увлекался военными; потом император Цзин-ди (156-141
гг. до н. э.) любил старых чиновников, а я еще был молод; вы, Ваше
Величество, любите молодых чиновников, а я уже стар. Вот как мне не повезло
в течение трех царствований". Император был тронут его словами и назначил
Янь Сы губернатором области Гуйцзи.
Прибыв в Хуачжоу, смотрю через реку на город Лиян и вспоминаю Дин Юя. -
Хуачжоу - ныне уезд Хуасянь в провинции Хэнань.
Лиян - остатки старого танского города Лиян находятся в
северо-восточной части уезда Цзюньсянь в провинции Хэнань.
Отвечаю Чжану Пятому. - Чжан Пятый - друг и единомышленник поэта.
В горах Чжуннань. - Тайи - одно из названий гор Чжуннань.
Посылаю губернатору Вэй Чжи. - Вэй Чжи был губернатором разных
областей: Сянъян, Хэдун, Чжунли, Цзянчжоу и др.
"Печальный старик" - старинная народная песня.
Крестьяне на реке Вэйчуань. - Вэйчуань или Вэйшуй - река в провинции
Шэньси, протекающая к северу от Чанъани и впадающая в Хуанхэ.
Проездом у дома Ли И. - Ли И - см. прим. к стихотв. "В снегу вспоминаю
Ли И".
...без шпилек в седых волосах... - В древности в Китае мужчины носили
волосы, собранные на макушке в пучок, и зашпиливали их шпильками. "Без
шпилек" - т. е. небрежно причесанный, не следящий за своей внешностью.
Ичэнское вино. - Город Ичэн в современной провинции Хубэй славился
прекрасным вином.
Хижина в горах Чжуинань. - ...путь Истины и Совершенства... - Ван Вэй
имеет в виду буддийское учение.
Прохожу мимо храма "Собравшихся благовоний". - Храм "Собравшихся
благовоний" находился около Чанъани.
Укрощен твоим созерцаньем источающий яд Дракон. - Буддийские
монахи-отшельники, погружаясь в созерцание, стремились уничтожить в себе все
страсти и желания, всякое стремление к жизни. Поэт сравнивает человеческие
страсти с ядовитым драконом, заимствуя этот образ из буддийской священной
книги "О нирване".
Изнываю от жары. - "Ворота Сладчайшей Росы". - Ван Вэй имеет в виду
буддийское учение.
Г. О. Монзелер
^TВАН ВЭЙ В ПЕРЕВОДАХ А. А. ШТЕЙНБЕРГА^U
ПОЭТ И ВРЕМЯ {*}
{* Воспроизводится по изданию: Ван Вэй. Стихотворения / М.: "Худ.
лит-ра", 1979. - Прим. сост.}
Более полувека минуло от той поры, как в 1923 году мне,
шестнадцатилетнему тогда подростку, довелось прочесть в третьей книге
журнала "Восток" удивительное произведение, называвшееся "Тайны живописи", -
древний китайский кодекс, с гениальной убедительностью переведенный ныне
покойным академиком В. М. Алексеевым.
Я и сейчас не в силах спокойно его перечитывать, неведомо в который
раз, а тогда он просто ошеломил меня и околдовал - на всю жизнь. В нем
открылись мне не только тайны живописи, но и тайны поэзии, и вообще - тайны
всякого искусства. И Ван Вэй, предполагаемый автор кодекса, живший на другом
конце света, 1200 лет тому назад, и его переводчик В. М. Алексеев, мой
современник, стали для меня учительными и родными; они доказали мне, что для
искусства, связующего людей, нет преград - ни в пространстве, ни во времени,
что самые глубокие различия языков, культур и мировоззрений - преодолимы.
Уже очень давно я задумал: в будущем, пусть - отдаленном, попытаться
переложить русскими стихами и издать поэтический сборник Ван Вэя. Но как это
осуществить, не зная китайского языка, не умея читать и понимать иероглифы?
Исподволь начал я торить окольную дорогу к танскому художнику и поэту;
обнаружилось, что для этого есть немало возможностей.
Живопись не нуждается в словах и понятна без знания языка, а китайская
пейзажная живопись, проникнутая пафосом бесконечного пространства и этим
странно родственная зрелой европейской пейзажной живописи XVI-XVII-XVIII
столетий, открывает надежный путь к Ван Вэю. На этом пути моими водителями
были: все тот же трактат "Тайны живописи", позже - трактат "Слово о живописи
из сада с горчичное зерно", переведенный, прокомментированный и изданный Е.
В. Завадской, и ее же прекрасная книга "Эстетические проблемы живописи
старого Китая" и многие другие.
Я пристально вчитывался в переводы Л. 3. Эйдлина, впервые доказавшие на
деле реальную, полноценную возможность русских переложений древних
китайских стихов. Я постепенно прочел и посильно усвоил многое из того, что
можно прочесть в переводах о Китае - его истории, философских и
религиозно-философских системах, мифологии, фольклоре; познакомился с
классической прозой, историческими сочинениями и некоторыми философскими и
эстетическими трактатами и т. д.
Все это позволило мне, до известной степени, приблизиться к пониманию
мира высококультурного, утонченного танского чиновника-ученого и
подготовиться к осуществлению заветного замысла.
И, наконец, мне исключительно повезло: судьба свела меня с В. Т.
Сухоруковым, много лет изучавшим творчество Ван Вэя и согласившимся
сотрудничать со мной. Благодаря его глубоко понятым прозаическим переводам
стихов Ван Вэя, обширным комментариям к ним и безотказным устным советам я
смог приступить к работе и закончить ее.
Китайская иероглифическая письменность коренным образом и принципиально
отличается от европейской, основанной на буквах алфавита, слагающихся в
слова. Иероглиф "многослоен", он заключает в себе понятие, которое может
быть словесно обозначено и произнесено на любом языке; например, японцы,
пользующиеся иероглифами, могут их прочесть по-японски, не зная китайского
языка. Кроме того, сложные иероглифы составлены из более простых элементов,
имеющих каждый свое значение и определенным образом влияющих на восприятие
читающего. И, наконец, сама внешняя форма иероглифа несет эстетическую
нагрузку, бесконечно много говорящую образованному китайцу.
Китайское стихотворение в первую очередь "созерцается" и лишь потом
"читается" и "произносится". Каждый иероглиф пятизначного или семизначного
стихотворения имеет кроме общего и самостоятельное значение. Он как бы стоит
не только в строке, но и отдельно и окружен неким локальным, хотя и
условным, пространством молчания. Вместе с тем китайские стихи рифмованы и
построены на одинаковых концевых созвучиях, на монориме, конечно - в
произнесении. Европейская рифма не только слышна, но и видна; китайская -
только слышна. Передать европейскими, в частности русскими, стихотворными
средствами китайскую версификацию невозможно, тем более что китайский язык
односложен и русская пяти- и семисловная строка в несколько раз длиннее
китайской.
Я воспользовался системой, предложенной в свое время академиком В. М.
Алексеевым и утвержденной впоследствии творчеством Л. 3. Эйдлина: передавать
иероглиф значащим, понятийным русским словом, не считая союзов, предлогов и
т. д.
При этом, само по себе, возникает некое подобие ритма, которое можно
усилить и упорядочить, сообразно с приемлемой русской просодией, обратив в
своеобразный паузник; строка делится неравномерно: в пятисловных стихах
цезура после второго или третьего слова, в семисловных - после третьего или
четвертого. Такую систему я нарушаю очень редко и лишь когда этого
настоятельно требуют неумолимые законы русского языка и стихосложения.
Мои переложения рифмованы, но от монорима я, конечно, отказался.
Свободное расположение рифм в предлагаемых переводах нисколько не копирует
рифмы Ван Вэя, но служит лишь для большего приближения стихов к русскому
читателю и должно быть